Пламя в устье коротко шваркнуло, как поднявшееся тесто.

— Можно, — проворчала печь. — Только пользы мало. Слушай.

Внутри загудело. Жар на миг усилился, воздух над печью задрожал, как над раскалённым металлом. Голос стал чуть глубже, будто из-под кирпичей поднялся ещё один, более старый слой.

— Совет первый, — медленно произнесла печь. — Если хочешь не сойти с ума на этом острове, не ходи туда, куда зовут. Слышишь голос — отворачивайся. Видишь дорогу, которая сама под ноги лезет — сворачивай. Остров любит звать, а слушать его — себе дороже.

Пламя чуть утихло, затрепетало, затем вспыхнуло снова.

— Совет второй. Если хочешь найти клад, иди за запахом. Не за путеводными звёздами, не за картами, не за знаками. Клады на Буяне всегда пахнут. Один — дымом, другой — морской водой, третий — свежей выпечкой. Туда и шагай, куда нос поведёт.

Иван невольно вскинул подбородок. Сейчас от печи как раз пахло хлебом — густо, щекочуще, с той особой теплотой, которая бывает только у печного, домашнего, не магазинного.

— Совет третий, — голос стал тише, но чётче, как если бы его говорили прямо в ухо. — Если хочешь вспомнить своё имя и дойти до конца, в первый раз, когда увидишь, что кому-то больно — не проходи мимо. Даже если это не твой человек, даже если это ловушка, даже если тебе говорят: «Не вмешивайся». Остров любит тех, кто отвернулся. Но только тем, кто не отвернулся, показывает выход.

Пламя тихо шваркнуло и вдруг сипло засмеялось.

— Вот тебе и три пирожка, путник. Один с начинкой, два — с дымом. Выбирай, какой кусать будешь.

— И всё? — спросил Иван. — Ты не скажешь, где сундук? Или… там, — он кивнул куда-то в сторону, где за деревьями угадывались более тёмные тени, — там, кажется, есть…

Он сам не знал, что именно там есть. Только под рёбрами слабо отозвалось что-то знакомое, будто далёкий, едва слышный плач, прорвавшийся сквозь толщу воды.

— Сундуки… — протянула печь. — С сундуками все умеют. Поди туда, копни тут, обкради того, опереди этого. Как дотянетесь до золота — сразу забываете, зачем шли. Тебе не сундуки надо, мальчишка.

От слова «мальчишка» у него внутри вздрогнуло — не от обиды, а от странного узнавания. Кто-то давно точно так же назвал его, и в голосе было не ворчание, а ласка.

— Мне надо… — он замолчал. Внутри, на самом дне памяти, дрогнул образ: чья-то рука в тонком рукаве, переплетённые пальцы, мягкий смех, как звон мелких ракушек о волны.

— Вот и вспомнил, — тихо хмыкнула печь. — Не словами, так кожей.

Пламя вдруг чихнуло, выпустив в небо сноп искр. Они взметнулись и сложились над печью в неясный рисунок: кольцо волны, под ним — крошечный остров, над островом — тонкая фигура, зажатая чем-то тяжёлым, похожим на цепи. Иван резко вытянул шею.

— Это… — вырвалось у него.

— Не суйся, — буркнула печь неожиданно резко. — Сгоришь раньше времени. Ты спрашивал про советы — я дала. А за видениями — к морю, а не ко мне.

Он замолчал. Три фразы зудели в голове, как песчинки: «Не ходи туда, куда зовут. Иди за запахом. Не проходи мимо чужой боли».

— Ты сказала, — осторожно начал он, — что два совета — пустые. Значит, если я выберу неверный…

— Ничего, — перебила печь. — Не развалишься. Просто будет дольше, больнее и, может, не до конца. У каждого клада свой срок. Не успеешь — подберёт другой.

Она помолчала и добавила, уже тише:

— Да и правду иногда надо через ложь узнавать. И наоборот.

Жар слегка убавился. Если раньше казалось, что он стоит у самых углей, то теперь — как будто у тёплой, выстуженной за ночь плиты.

— Так что, — в голосе снова появилось ворчливое тягучее ехидство, — какой совет твоему слабому человечьему мозгу по душе пришёлся?

Иван провёл ладонью по лицу. В висках гулко стучало. Он представил: идти не туда, куда зовут — значит, игнорировать собственное сердце, если оно тоже зовёт. Идти только по запаху… а если запах подсовывают специально? Остров ведь живой, он уже понял это по тому, как тропа иногда сама выходила ему навстречу.

И только третий совет — не про тропы и не про остров. Он — про него самого.

— Я не знаю, — честно сказал он. — Я не знаю, какой из них правильный.

— Конечно, не знаешь, — довольно хмыкнула печь. — Если бы знал, ты бы меня не спрашивал.

Он посмотрел на зев печи. Пламя внутри тихонько шевелилось, выглядывая наружу, как подгоревший пирожок.

— Но… — сказал он медленно. — Я знаю, какой из них мой.

— О-о, — протянула печь. — Это куда интереснее.

Он выдохнул.

— Если я буду каждый раз отворачиваться, когда меня зовут, я стану таким же, как… — он поискал слово и не нашёл. — Как кто-то, кто боится всего. Если буду ходить только за запахами — буду всё время думать о себе, о том, где вкуснее. А если… если я хотя бы один раз остановлюсь там, где кому-то больно… может быть, я вспомню, зачем вообще живу.

Пока он говорил, перо в кармане едва заметно пошевелилось и согрелось. Гвоздь не шелохнулся. Ложка откликнулась лёгкой вибрацией, будто где-то вдалеке ею помешал в котле.

— Значит, третий, — заключила печь. — Не проходить мимо чужой боли. Для начала терпимо.

Пламя вдруг стало ровнее, тише. Изнутри донёсся короткий тяжёлый вздох, будто кто-то скинул с плеч мешок.

— Ладно, богатырь недожаренный, — сказала печь, и в голосе впервые прозвучало что-то вроде одобрения. — Раз уж ты выбрал, тропа тебя сама подберёт. И помни: чужая боль здесь редко бывает по-настоящему чужой. На этом острове всё друг с другом связано, как поленница у стены.

— Я… не богатырь, — машинально возразил он. — И… не помню, как меня звали.

— Звали тебя, Петя, — устало фыркнула печь. — Только

ты теперь делаешь вид, что забыл.

Он мотнул головой, словно на него вылили ушат холодной воды.

— Петя?.. — слово само сорвалось с губ, чужое и непонятное одновременно. — Это… моё имя?

— Чужое, своё… — печь хмыкнула дымом. — На этом острове имена долго не лежат на одном месте. Если тебе не по душе — потом поправишь. Если доживёшь.

Иван уже хотел спросить, откуда она знает это имя, но в топке вдруг что-то сухо щёлкнуло, словно заслонка захлопнулась. Он уже хотел шагнуть назад, но земля под ногами слегка качнулась. Он еле устоял, но равновесия не потерял и оглянулся.

Там, где ещё минуту назад тянулся лес, теперь между стволами ясно просматривалась новая тропинка — узкая, почти незаметная, вроде там только что прошли и слегка примяли траву. Оттуда доносился звук — очень тихий, почти неразличимый. Не стон, не крик — скорее жалобный, рваный вздох.

— Слышишь? — спросила печь.

Он кивнул.

— Иди. Там как раз кто-то не по твоей вине страдает. Посмотрим, что ты с этим сделаешь. Только учти: если пройдёшь мимо — остров запомнит. И я — тоже.

— А если это ловушка? — спросил он.

Пламя шевельнулось и усмехнулось:

— Ловушек тут больше, чем деревьев. Но кто сказал, что герой может выбирать себе только безопасные истории?

Он ещё мгновение постоял, чувствуя, как незримый жар печи греет ему спину, а из леса тянет сыростью, солью и чем-то ещё — странным, металлическим, как

вкус крови на губах.

— Спасибо, — сказал он.

— Не благодари, — отрезала печь. — Пойдёшь — сам спасибо скажешь, если жив останешься. Не пойдёшь — будешь всю жизнь на чужих кострах греться.

Она коротко чихнула. Из устья вылетела одна-единственная искра, метнулась к нему и погасла прямо над сердцем. В груди на миг стало жарко, потом тепло отступило, оставив лёгкий еле заметный отпечаток — как крохотный, невидимый знак.

— Это что? — удивился он.

— Отметка, — буркнул дух. — Чтобы я знала, чем всё кончится. Любопытно мне, понимаешь. Век стою, а скучно. Ступай уже, пока не передумал.

Иван развернулся и пошёл по тропке. Звук становился всё яснее. Теперь он понял: это был не просто вздох, а стон, прерываемый тяжёлым, сиплым дыханием. Кто-то лежал под завалом или застрял между корнями. Пахло сырой землёй, мокрой травой… и солью. Морской солью, хотя моря поблизости не было.

По мере того, как он углублялся в лес, тени сгущались, ветви низко нависали над головой, иногда чуть касаясь волос. Один раз тонкий сучок почти коснулся щеки, словно пробуя на вкус. Но он вспомнил: «Если побоишься — останешься», — и не остановился. За очередным поворотом тропа резко расширилась и упёрлась в овраг. На дне оврага, между корней и камней, кто-то действительно лежал.

Это был не вполне человек и не вполне зверь. Полузарытое тело покрывал грубый жёсткий мех, переходящий в мокрую чешуйчатую кожу. Вместо ног — широкие плавники, вместо рук — неуклюжие лапы с перепонками между пальцами. Голова напоминала голову огромной рыбины, но из-под жабр пробивались клочья бороды, а изо рта торчали два клыка, больше похожие на медвежьи.

Существо тихо стонало, пытаясь пошевелиться. Одно из корневищ крепко прижимало его к камню, другая коряга словно прошила плечо. Под ним собиралась густая тёмная лужица — не совсем кровь, не совсем морская вода, нечто среднее.

Он замер. Внутри тут же поднялись два голоса. Один — свой, осторожный: «Это ловушка. Сейчас подойдёшь — схватит, утащит, а сверху рухнет дерево или весь склон». Другой — только что услышанный: «В первый раз, когда увидишь, что кому-то больно — не проходи мимо».

Он сжал в кармане перо — оно слегка согрелось. Ложка отозвалась тревожным, звонким толчком. Гвоздь — тяжёлой каменной тишиной, будто ждал, когда его поднимут. Иван глубоко вдохнул сырой, тяжёлый воздух и сделал шаг вперёд, в сторону чужой боли.

Часть 3.

Колодец забвения

Иван шагнул к неизвестному существу, чувствуя, как внутренний голос спорит с этим шагом, а отметка печи под рубахой будто становится жарче — не обжигает, но напоминает: «Я слежу, богатырь недожаренный».

Овраг под ногами осыпался мелкими камешками. Он спускался осторожно, цепляясь за корни, будто за перила лестницы, которую никто не собирался строить для людей.

Существо лежало, прижатое корневищем к камню, и стонало сипло, с хрипотцой моряка, наглотавшегося морской воды. Вблизи оно казалось ещё менее понятным: полузарытое в землю тело покрывал грубый мокрый мех, переходящий в чешую; из-под жабр свисали клочья бороды, а вместо ног — тяжёлые плавники. Словно природа в хорошем настроении решила: «А давай-ка я соберу конструктор из всего, что осталось».

Иван замер на расстоянии вытянутой руки. Существо скосило на него мутный глаз — в глубине этого глаза шевельнулась не злоба, а усталая, вязкая боль, как у рыбины, мечущейся в тесном ведре. Или у человека, которому наступили на любимую мозоль. Дважды.

— Если это ловушка, — хрипло сказал Иван, — значит, мне по пути с ловушками. Привыкать надо.

Он подсунул плечо под корягу, что вдавливала грудь чудища в камень, упёрся ногами и потянул. Корень отвечал неохотно: натянулся, заскрипел, а по стволу пробежала нервная дрожь, будто весь лес разом нахмурился и подумал: «Опять этот чужестранец в моём огороде».

— Терпи, — выдохнул Иван. — Либо тебя вытащим, либо вдвоём тут останемся. Вариант с «вдвоём» мне нравится меньше.

Корень чуть ослабел, но не отпустил. Тогда Иван выхватил из кармана гвоздь. Тот в его ладони дрогнул, начал вытягиваться, на поверхности появился стальной блеск — и на миг у него в руке снова оказался тот самый клинок, что уже разрубил однажды корявые ветки-руки в лесу. Узкое матовое лезвие одним рубящим движением перерезало корень. Тот взвыл живым и хриплым голосом — обиженно, как пылесос, которому дали втянуть носок — и обрубок втянулся в землю.

Камень под существом чуть поддался, и оно, хрипя, выскользнуло из ловушки, обмякнув на рыхлой земле. Тёмная лужа под ним перестала разрастаться и стала медленно втягиваться обратно, как если бы и сама земля передумала пить эту странную кровь.

— Живой? — спросил Иван, тяжело дыша.

— Пока да, — прохрипело существо голосом, в котором смешались плеск и рычание. — Зря ты это сделал, человечек. Лес не любит, когда у него отнимают боль. У него и так её не много, а ты ещё и экономишь.

— Ничего, — ответил Иван, вытирая пот со лба. — Пусть привыкает. Я сам не люблю, когда боль держат в плену. Особенно чужую.

Существо приподняло голову. Теперь в его взгляде, помимо боли, блеснуло любопытство — как у кота, который увидел незнакомую коробку.

— Запомню, — сказало оно неожиданно ясно. — Не всех, кого здесь прижимает, стоит выкапывать. Но ты сделал то, что должен. Если дойдёшь до моря — зови Водоворота. Скажи, что ты тот, кто вытащил его из западни. Я твой должник.

Имя «Водоворот» глухо ударило под рёбра, как волна о борт. На мгновение Иван увидел — или ему показалось — глубину: тёмную воронку воды, в центре которой светится крохотная фигура, зажатая цепями. Он моргнул — видение исчезло. Перед ним снова был овраг, корни и странный раненый страж морей.

— Договорились, — коротко сказал Иван. — Буду знать, кому отослать SMSку2.

Существо моргнуло медленно, по-рыбьи. Тело его стало чуть прозрачнее, контуры расплылись, будто на него посмотрели сквозь толщу воды. Запах сырости и соли усилился, накрыл, потом резко схлынул. Водоворот стал частью тумана и растворился в нём, оставив лишь влажный след на камне — и лёгкое чувство, что ты только что разговаривал с ожившим кошмаром рыбака.

Иван выбрался обратно на тропу. Плечи ныли, ладони саднили, сердце гулко стучало в груди, но внутри было странно тихо: осторожный голос про «ловушки» и зовущий голос про «чужую боль» на этот раз не спорили — только молча признали его выбор. Как два старых спорщика, которые наконец-то кивнули друг другу и ушли пить чай.

— Первый раз не прошёл мимо, — пробормотал он. — Посмотрим, хватит ли духу на второй. Или на третий. Или на десятый, если у острова плохое чувство меры.

Он поправил рубаху — у сердца всё ещё теплился невидимый знак печи и изнутри подогревал ему решимость — и пошёл дальше.

* * *

Шёл он шёл, пока лес не начал редеть. Сначала это было почти незаметно: ветви стали тянуться не к лицу, а друг к другу, переплетаясь над тропой, словно решали, стоит ли этого путника задерживать. Потом шёпот листьев сменился редкими вздохами, корни под ногами стали попадаться всё реже — словно лес устал и махнул лапой: «Иди уже, всё равно не удержим».

Жажда подкралась не сразу. Сначала просто горло саднило от дыма, что пропитал его ещё у печи. Потом язык стал сухим и шершавым, как наждачная бумага, мысли — вязкими, как каша из пересоленной крупы и без масла. Каждый вдох отдавался сухостью, будто он глотал тёплый песок. Пригоршнями.

Как только он подумал о воде, лес вдруг взял, да и закончился. Сделав ещё один шаг, он вышел на небольшую круглую полянку. Полянка была ровная, как блюдо. Трава на ней — выцветшая и сухая — клонилась к земле, будто её солнце высушило, а скосить забыли. Посреди стоял старый колодец, каменный, покосившийся, обросший мхом по самые края. Вёдер не было, цепи не было — только тёмный зев, из которого пахло сыростью и чем-то ещё, незнакомым и непонятным. «Вот было бы неплохо — глоток воды, да хоть из лужи», — подумал он и сам удивился, насколько громко прозвучала эта мысль внутри. Будто остров подслушивал. А он, как известно, подслушивал всегда.

Иван замер у кромки поляны.

— Ну да, — хрипло сказал он сам себе. — Подумал о воде — получи колодец. Ещё немного, и остров сам начнёт подносить кружку к моему рту. И, возможно, требовать чаевые.

Внутри всё пересохло, язык прилип к нёбу. Каждый шаг к колодцу отдавался в висках гулом: тук… тук… тук… как если бы его собственное сердце стучало по камню изнутри. «Не ходи туда, куда зовут», — вспомнил он слова печи. — «Иди за запахом… Не проходи мимо чужой боли…».

Он осторожно втянул воздух. От колодца не пахло ни хлебом, ни дымом, ни морской солью. Только сыростью и старым камнем. И ещё чуть-чуть — позабытым чужим стыдом. Но жажда толкала в спину сильнее любых запахов.

— Это не зов, — пробормотал он. — Это… необходимость. Как поход к зубному, только без анестезии.

Остров ему, конечно, ничего не ответил. Только трава под ногами тихо зашуршала, будто кто-то усмехнулся. Он подошёл ближе. Камни колодца были прохладные на вид, и от самого зева тянуло влажным холодом и обещанием воды. Он наклонился, вцепившись пальцами в край, и заглянул внутрь. Воды там не было видно.

Точнее, она была — но не такая, как он ожидал. На дне, вместо прозрачной жидкости, колыхалась какая-то субстанция с темноватой зеркальной поверхностью. Мутноватая, как в бочке после дождя, и в толще этой жидкости, на самом дне, переливался огоньками свет. Он наклонился ещё ниже — и увидел отражение, но не своё.

Под ним, в глубине, был другой день. Пыльный деревенский двор. Кривой забор, который так и не довели до ума и, похоже, уже не доведут. Вдоль забора натянута верёвка, на которой висели холсты — мокрые и тяжёлые. На корточках у корыта — девчонка в старом сарафане. Волосы выбились из косы, прилипли к щеке. Руки в мыльной воде до локтей. Она что-то напевала, тихо, сбиваясь, будто песню знала только наполовину.

Рядом на столбе висел новенький, только-только сшитый кафтан. По краю вышит узор из цветных ниток — по всему видно, что кафтан предназначен какому-то богатею или для праздника.

Из-за угла невзрачного домика во двор выходит мальчишка. Тот самый, который теперь называл себя то Иваном, то Петей, а то и вовсе никак. Только тут он был меньше, худее и упрямее, чем в нынешней памяти. И злее. И глупее. И очень-очень обиженным.

Он остановился, глянув на девчонку, на кафтан, на двор. В руках у него была щепотка грязи — жирной, чёрной, с лужи у ворот. Грязь, которая всё помнит.

— Не смей, — сказала девчонка, даже не оборачиваясь, усталым, но звонким голосом. — Это на заказ, на праздник.

— А мне никто ничего на праздник не шил, — ответил мальчишка внизу, под толщей воды. — Ни разу. И не собирался.

Иван над колодцем сжал кромку камней так, что побелели пальцы.

— Не надо, — прошептал он. — Не делай. Пожалуйста.

Но мальчишка внизу его, разумеется, не услышал. Он взял, да и плюхнул грязь прямо в кафтан. Один раз, затем, подумав, кинул ещё комок, да ещё подошёл и размазал ладонью. Чёрные разводы легли по ткани, как затёки по стене. Красиво, если ты художник. Если ты не художник — это просто вандализм.

Девчонка резко обернулась. Лицо побледнело, как простыня.

— Ты что, совсем сдурел?! — закричала она. — Это ж… это ж на свадьбу брату! Ты…

Она сорвалась, но дальше слов было уже не разобрать: зеркальная поверхность дрогнула, вспухла пузырями стыда, шумом голосов. На дне мелькнули чужие взрослые лица, крик, шлепок по щеке — то ли ему, то ли кому-то ещё. Чей-то голос, хлёсткий, как кнут: «Ты всегда всё портишь, Петя. Всё, что тебе не принадлежит».

Поверхность колодца всплеснула и замерла. Иван отшатнулся, будто его самого шлёпнули. Горло скрутило так, что на миг захотелось вырвать из себя этот звук — «Петя» — и выбросить, пока имя само не прирастёт к нему навеки, как репей к штанам.

— Я… — выдавил он. — Я был…

Слово «подлецом» застряло в горле. Слишком тяжёлое, чтобы выговорить о себе самом. Слишком точное, чтобы врать.

— Ребёнком, — сухо подсказал кто-то у него за спиной.

Он повернулся. Никого. Лес молчал. Поляна пустая. Только колодец, да его собственное дыхание, да где-то далеко птица, которой вообще не было до него дела.

— Конечно, ребёнком, — отозвался в голове голос — как из печи, хотя печи тут не было. — Но это не отменяет того, что кто-то плакал из-за тебя. И, может быть, до сих пор помнит.

Внутри всё горело — не от жажды, от стыда. Жажда, кстати, никуда не делась: язык всё так же рвался к воде. Вода на дне казалась прохладной, живой. Стоило только нагнуться чуть ниже, дотянуться…

«Выпить и забыть», — прошептала трава у ног. Или ему показалось. — «Всего глоток. И не будет ни кафтанов, ни Пети, ни чужих слёз. Только тишина и прохлада».

Он резко отпрянул.

— Нет, — сказал он вслух, словно отвечая поляне, колодцу, самому себе. — Если выпью, ничего не осознаю и ничего не решу. А я уже устал быть тем, кто ничего не решает.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Часть 3.

Колодец забвения

Конец ознакомительного фрагмента.

Примечания

1

2

Часть 3. Колодец забвения

Конец ознакомительного фрагмента.

Примечания

1

2

Часть 3.

Колодец забвения

Сказ об Иване и острове Буяне

Полная версия