Мёртвые души. Том третий

Живые души

Marc Vitalis

ISBN 978-5-0071-1313-7 (т. 3)

ISBN 978-5-0071-1314-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава I

Странно и непостижимо устраивается судьба человеческая! Иной раз закинет она смертного в такую глушь, где только собаки лают да вороны кружат над покосившимися верстами, а потом, точно спохватившись, выдернет его оттуда за шиворот и бросит в самое пекло, в кипящий котел человеческих страстей и государственных амбиций.

Тот ли это самый Павел Иванович Чичиков, который когда-то неспешно катил в лёгкой рессорной бричке по пыльным губернским ухабам, любовно высчитывая барыши с мертвых крестьянских душ? События недавнего прошлого — следствие, холод казенной камеры, смрадное дыхание неминуемой каторги и, наконец, чудесное спасение, купленное ценою колоссального залога и молитвами праведного откупщика Афанасия Васильевича Муразова, — всё это теперь казалось ему тяжелым, мучительным сном.

С тех пор минуло около полутора лет. Павлу Ивановичу шел тридцать девятый год — возраст самый что ни на есть основательный. Юношеская горячка, заставлявшая бросаться в сомнительные аферы ради призрачных миллионов и херсонских поместий, окончательно выветрилась из его головы. На ее место пришла тяжелая, свинцовая усталость битого жизнью человека, который понял вдруг простую истину: не в миллионах кроется покой, а в чистой совести да в крепком, честном угле.

Но судьба, словно насмехаясь над его желанием тишины, забросила Павла Ивановича в самый шумный, самый безжалостный и холодный город империи — в блистательный Санкт-Петербург.

А Петербург в ту пору являл собою зрелище поистине ветхозаветного размаха. Город не просто жил — он строился, надрывался, стонал под тяжестью собственных исполинских замыслов. Едва успела осесть зола после страшного пожара, в одночасье уничтожившего великолепие Зимнего дворца, как государь повелел возродить императорскую резиденцию из пепла. Со всех концов необъятной России потянулись в столицу подводы с кирпичом, малахитом, сусальным золотом и ценным лесом. День и ночь, в трескучий мороз и в промозглую невскую слякоть, тысячи мужиков, словно муравьи, облепляли закопченные стены дворца.

А по соседству, на Исаакиевской площади, творилось и вовсе нечто невообразимое. Там, окруженный вечным лесом корабельных сосен, медленно, с тяжелым гранитным скрипом, врастал в болотистую петербургскую землю главный собор империи. По свинцовым водам Невы грузные баржи тянули монолитные колонны финляндского камня; скрипели вороты, рвались пеньковые канаты, и сырой воздух оглашался надсадным уханьем сотен грузчиков. Две эти колоссальные стройки, словно два бездонных водоворота, засасывали в себя миллионы казенных рублей. И туда же, на этот запах шальных казенных денег, слетались со всех губерний ушлые подрядчики, купцы, фабриканты и чиновники всех мастей, желавшие погреть руки у имперского костра.

Именно в эту грандиозную мясорубку, в отделение, ведавшее проверкой строительных смет и казенных подрядов, и был определен на службу надворный советник Павел Иванович Чичиков.

Серый, пропитанный колючей невской сыростью рассвет неохотно пробивался сквозь высокие окна скромной квартиры на Васильевском острове. Жилье Павла Ивановича состояло всего из двух небольших комнат, обставленных без малейшей претензии на роскошь, зато содержавшихся в строжайшей, почти армейской чистоте. У небольшого бюро красного дерева, кутаясь в теплый халат, сидел сам хозяин. Волосы его по-прежнему были густы, лицо сохранило свою приятную округлость, но во взгляде, прежде вечно юлящем, заискивающем и выискивающем слабину в собеседнике, появилась теперь новая, пугающая многих прямота.

Павел Иванович обмакнул гусиное перо в чернильницу, аккуратно снял каплю о край хрустального прибора и склонился над плотным листом бумаги.

«Милостивый государь и незабвенный благодетель мой, Афанасий Васильевич!» — вывел он ровным, округлым почерком. Он писал в ту самую далекую губернию, на старый адрес Муразова.

«Вот уже восемнадцать месяцев, батюшка, как топчу я гранит петербургский. Смею уверить Вас перед лицом Господа, что ни единого дня я не забывал Вашего завета. Служу честно. Жалованье мое невелико, а столица, сами знаете, требует расходов беспрестанных: то дрова по случаю дворцовой стройки вздорожают так, что хоть стулья топи, то сапожник сдерет втридорога. Вокруг меня море соблазнов бушует, чиновная братия не дремлет, и миллионы казенные сквозь пальцы текут. Иной раз рука сама тянется по старой памяти к пухлому конверту от просителя — ведь сами несут, Афанасий Васильевич, на блюде несут! Да вовремя одергиваю себя. Сплю я теперь сном спокойным и за каждый кусок хлеба своего перед небом отчитаться могу…»

Чичиков тяжело вздохнул, посыпал написанное мелким песком и отложил перо. В этот момент тяжелая дверь скрипнула, и на пороге, заполнив собой половину тесной прихожей, возник Селифан. За прошедшее время верный кучер ничуть не переменился: всё тот же засаленный тулупчик, те же вечно растрепанные волосы и выражение лица, на котором крупными буквами была написана готовность согласиться с чем угодно и сделать всё по-своему. Селифан квартировал внизу, в дворницкой, пристроив там же, в тесном сарайчике, единственную оставшуюся от былого величия лошаденку, но по утрам исправно являлся к барину с докладом.

— Барин, — прогудел Селифан, переминаясь с ноги на ногу и обдавая комнату запахом дегтя и конского пота. — Там это… дрова привезли-с. Охти мне, Павел Иванович, и цены нынче пошли! Чухонец за поленницу такую цену заломил, что хоть плачь. Говорит, весь лес нынче казна на дворец скупает, простому человеку и щепки не достанется. Дворник ругается, велит убирать со двора, а то квартального кликнет.

— Так ступай и уложи, дубина! — по привычке возвысил голос Чичиков, хотя в тоне его уже не было прежней барской злости, а звучала скорее усталая, домашняя снисходительность. — И смотри у меня, чтоб поленья сухие были, без гнили. Не то я тебя самого вместо дров в печку засуну! Овес-то для лошади купил?

— Купил-с, Павел Иванович. Только овес нынче пошел мелкий, щуплый какой-то. Лошадка наша его жует-жует, а всё одно боками светит. Ей бы, матушке, на лужок, на травку, а тут камень кругом, один камень… — Селифан философски почесал затылок, явно готовясь пуститься в долгие пространные рассуждения о тяготах городской жизни, но, поймав строгий взгляд барина, поспешно поклонился и скрылся за дверью.

Павел Иванович покачал головой. «Камень кругом, один камень», — мысленно повторил он слова кучера. И вправду, Петербург давил своим каменным великолепием. В этом муравьином, вечно спешащем потоке Чичиков чувствовал себя одинокой песчинкой. У него не было здесь ни могущественных покровителей, ни льстивых приятелей, с которыми он когда-то так ловко пил шампанское в губернских трактирах.

Но впервые в жизни это одиночество не пугало его. Напротив, в нем зарождалась тихая, робкая надежда на совершенно иное счастье. В мыслях его всё чаще всплывал образ теплой столовой, где на белоснежной скатерти пыхтит пузатый тульский самовар, а навстречу ему поднимает глубокие, спокойные глаза женщина — добрая, понимающая душа, с которой не страшно встретить старость. Но мысли эти были пока зыбкими, несмелыми, как первый весенний лед на Неве.

Чичиков подошел к небольшому зеркалу в потемневшей раме. Тщательно зачесав серебрящиеся пряди на висках, он облачился в форменный вицмундир. Сукно было добротное, но без малейшего щегольства. Сегодня его ждал департамент, пахнущий сургучом и кисловатыми чернилами, и горы сметных бумаг, за каждой из которых пряталась чья-то ненасытная алчность.

Павел Иванович накинул шинель, запер дверь и тяжело спустился по крутой лестнице в сырой, окутанный желтоватым туманом петербургский двор, еще не подозревая, какую грандиозную битву приготовила ему сегодня государственная служба.

Глава II

Утренний Петербург встречал Павла Ивановича неприветливо, словно проверяя на прочность его новообретенную праведность. Холодный, пронизывающий до самых костей ветер дул с Невы, неся с собой мелкую ледяную морось. Извозчичьи пролетки с грохотом проносились мимо, обдавая редких пешеходов грязными брызгами. Но Чичиков, кутаясь в воротник своей скромной, не подбитой куницами шинели, шел пешком, мерно ступая по гранитным плитам.

Путь его пролегал мимо Дворцовой площади. Огромное, закопченное после страшного пожара здание Зимнего дворца уже скрывалось за густой паутиной строительных лесов. Вокруг кипела работа, не прекращавшаяся ни на минуту. Горели костры, у которых грели посиневшие руки мастеровые; скрипели подводы, груженные пудовыми блоками и лесом; надрывно кричали десятники. Империя спешила залечить свою рану. Павел Иванович остановился на мгновение, глядя на этот муравейник. Он нутром, своим феноменальным бывшим воровским чутьем, ощущал, как в этой суматохе, под стук топоров и крики возничих, бесследно растворяются колоссальные казенные суммы. Удивительное дело: раньше от одной мысли о таких барышах у него сладко замирало сердце и начинали чесаться ладони, а теперь он смотрел на всё это с холодной, почти брезгливой отстраненностью хирурга, видящего перед собой тяжелую болезнь.

Добравшись до здания строительной комиссии, Павел Иванович привычно окунулся в тяжелую, спертую атмосферу присутственного места. Здесь пахло сургучом, застарелой пылью и тем особенным, кисловатым духом канцелярских чернил, который не выветривался ни при каком проветривании. Десятки перьев скрипели по гербовой бумаге с таким усердием, словно от этого скрипа зависело само вращение земли.

Чичиков прошел к своему месту — небольшому дубовому столу, заваленному пухлыми папками смет, ведомостей и докладных записок. Ему поручили один из самых сложных участков: проверку подрядов на поставку строевого леса для восстановления дворцовых перекрытий и лесов Исаакиевского собора. Начальство быстро смекнуло, что новый надворный советник обладает дьявольской дотошностью и умом, способным распутать самую хитрую бухгалтерскую паутину.

Павел Иванович надел очки в тонкой металлической оправе и придвинул к себе свежую папку, на которой значилось имя купца первой гильдии Никанора Савельича Дерунова. Купец сей брался поставить для нужд казны две тысячи пудов отборной красной сосны. Однако же, согласно приложенной ведомости и слезному прошению самого Дерунова, три баржи с драгоценным грузом благополучно затонули во время внезапной бури на Ладожском озере. Убыток выходил преизрядный, и купец требовал от комиссии не только списания долга, но и новой выплаты для покрытия неустойки.

Другой чиновник, взглянув на гербовые печати и подписи уездных исправников, лишь вздохнул бы о непредсказуемости русской стихии, принял бы от купца увесистый конверт и подмахнул бумагу. Но Чичиков не был «другим чиновником».

Он вооружился карандашом и чистым листом бумаги.

— Позвольте-с, — забормотал он себе под нос, выстраивая в столбик цифры и даты. — Лес красный, строевой, высушенный. Плотность дерева такова, что тонуть камнем он никак не может, даже если баржа в щепки разлетится. Лес должен плыть. Это раз.

Чичиков потянулся за другой папкой, где хранились выписки из полицейских управлений.

— Буря на Ладоге, согласно рапорту Дерунова, случилась двадцать пятого числа в верстах тридцати от берега. Однако же сводка погодная по Шлиссельбургскому уезду гласит, что двадцать пятого стоял штиль, а буря началась лишь в ночь на двадцать седьмое. Каким же манером баржи ваши, Никанор Савельич, утонули до бури? И куда делись бревна, кои не тонут?

Губы Павла Ивановича тронула тонкая, безжалостная улыбка. Он ясно видел всю схему: баржи никуда не тонули. Они были благополучно отведены в тайные заводи под Шлиссельбургом, лес разгружен на частные склады купца, чтобы осенью, когда цены на стройматериалы из-за дворцовой стройки взлетят до небес, быть проданным втридорога частным лицам. А казна оплатит этот праздник жизни дважды.

В этот самый момент тяжелая дубовая дверь отделения приотворилась, и на пороге возникла грузная, дышащая дорогим табаком, сытным завтраком и уверенностью в себе фигура. Это был сам купец Дерунов. Одет он был в превосходный синий сюртук; на груди его поблескивала массивная золотая цепь, а в бороде, окладистой и ухоженной, казалось, запуталось само купеческое благополучие.

Окинув присутствие цепким взглядом и убедившись, что прочие столы по случаю утреннего чаепития пустуют, купец мягким, совершенно не вяжущимся с его комплекцией вкрадчивым шагом приблизился к столу Чичикова.

— Бог в помощь, Павел Иванович! — пророкотал Дерунов, источая елейную улыбку, от которой глаза его превратились в две хитрые щелочки. — Трудитесь всё, аки пчела государева, себя не жалея. А я вот мимо по делам шел, дай, думаю, загляну к благодетелю. Бумажки-то мои ладожские, слезные, чай, изволили посмотреть?

— Посмотрел, Никанор Савельич. Очень даже внимательно посмотрел, — ровным, лишенным всякого выражения голосом ответил Чичиков, снимая очки и откидываясь на спинку стула.

— Стихия, Павел Иванович! Беда горькая! — купец картинно возвел очи горе, приложив пухлую руку к груди. — Против воли Божьей да против волны ладожской не попрешь. Одни убытки терпим ради государева дела.

Говоря это, Дерунов неуловимым, отработанным годами движением сунул руку за пазуху и извлек на свет пухлый конверт светлой почтовой бумаги. Конверт этот, словно по волшебству, мягко и бесшумно лег на стол, в аккурат под край рапорта о затонувших баржах.

— Вы уж похлопочите, отец родной, чтобы делу ход дать без задержек, — зашептал купец, нависая над столом. — Убытки-то мои, а благодарность — она пределов не знает. Тут, к слову сказать, не то что на дрова хватит… Тут на хорошую тройку орловских рысаков с коляской положено. Никто не обижен будет.

Павел Иванович опустил взгляд на конверт. Лет пять-семь назад при виде такой немыслимой пухлости у него сладко заныло бы под ложечкой, в ушах зазвенели бы колокольчики, а в голове мгновенно созрел бы план, в какой банк положить эти деньги. Старая, въевшаяся под кожу натура рванулась было наружу, крича: «Бери! Ведь никто не узнает! Все так делают! Бери и обеспечь себе спокойную старость!»

Но Чичиков сидел неподвижно. Перед его внутренним взором вдруг ясно всплыло освещенное лампой лицо старца Муразова, а следом — чистые, спокойные глаза той женщины, образ которой он всё чаще рисовал в своих мечтах. Если он сейчас протянет руку к этому конверту, он снова станет тем самым ползающим в грязи червем, скупающим мертвые души. Только теперь душа эта будет его собственной.

Чичиков медленно, но твердо взял конверт двумя пальцами, брезгливо, словно ядовитое насекомое, и отодвинул его обратно к краю стола, прямо под руку купца.

— Рысаки мне ни к чему, Никанор Савельич. Я человек пеший, гулять люблю, — голос Павла Ивановича зазвучал с такой металлической, холодной жесткостью, что Дерунов даже перестал дышать. — А рапорт ваш я в комиссию непременно передам. Только с особой припиской. О том, что лес красный не тонет, и о том, что погодные сводки с вашими датами не сходятся. И посоветую полиции наведаться на ваши тайные склады под Выборгом. Лес-то нынче в цене, правда?

Лицо купца пошло некрасивыми багровыми пятнами. Елейная улыбка сползла, обнажив волчий, хищный оскал человека, привыкшего покупать всё и вся.

— Вы это… того… не дурите, господин надворный советник, — прошипел Дерунов, тяжело опираясь кулаками о стол Чичикова. — Вы человек в столице новый. Мосты здесь узкие, а вода в Неве глубокая. Оступитесь — никто руки не подаст. Жизнь-то свою рушите из-за чужих бревен.

— Моя жизнь, Никанор Савельич, уже один раз разрушена была. И строил я ее заново не из ворованного леса, — отрезал Чичиков, глядя купцу прямо в глаза. — Заберите ваши ассигнации и извольте покинуть присутствие.

Дерунов сгреб конверт, злобно сверкнул глазами, сунул его глубоко за пазуху и грузно выкатился из кабинета, хлопнув дверью с такой силой, что жалобно звякнули стекла в высоких книжных шкафах.

Оставшись один, Павел Иванович перевел дух. Руки его слегка дрожали от небывалого напряжения, на лбу выступила испарина. Но Боже мой, как же легко, как невероятно просторно стало у него на душе! Он не продал себя. Он выстоял. Это новое, неизведанное чувство собственного, не купленного достоинства оказалось пьяняще слаще любого барыша.

Отработав положенные часы и аккуратно перевязав обличительные бумаги тесьмой, Чичиков решил, что сегодняшний день требует совершенно особенного завершения. Ощущая себя победителем собственных демонов, он направил свои стопы не домой, к привычной тарелке пустых щей, а в ресторацию на Невском проспекте — заведение весьма приличное, славившееся своей чистой публикой и отменными расстегаями.

В просторном зале ресторации стоял тот особенный, густой и сытный гул, который бывает только в заведениях, где столичная публика собирается не ради пустых светских бесед, а ради основательной, серьезной трапезы. Сновали расторопные половые в белоснежных рубахах навыпуск, звенела тяжелая фаянсовая посуда и серебро, а в воздухе плавали дразнящие ароматы жареной дичи, наваристых щей, раковых шеек и свежепеченого теста.

Павел Иванович выбрал уединенный столик у высокого окна, выходящего на Невский проспект, заказал порцию сборной мясной солянки и знаменитый здешний расстегай с вязигой, после чего благодушно откинулся на спинку венского стула, наблюдая за уличной суетой. На душе у него было удивительно ясно.

Не успел половой поставить перед ним дымящуюся глубокую тарелку и запотевший графинчик с квасом, как к столику, мягко, почти кошачьим шагом, приблизился человек весьма примечательной наружности. Был он высок, сухощав, с острым, словно птичьим профилем и необычайно живыми, цепкими, насмешливыми глазами. Одет он был в потертый, но сшитый явно у хорошего портного фрак, выдававший в нем человека некогда состоятельного, но по какой-то причине пустившего свою фортуну по ветру.

— Позволите присесть, Павел Иванович? — учтиво, но без малейшего подобострастия спросил незнакомец. Голос у него был скрипучий, но приятный, с интонациями заядлого театрала.

Чичиков нахмурился. В Петербурге он жил уединенно и ни с кем не водил столь коротких знакомств, чтобы к нему запросто подсаживались в ресторациях.

— Мы, кажется, не имеем чести быть знакомы? — холодно отозвался он, не предлагая, впрочем, гостю уйти.

— Викентий Егорович Заболоцкий, к вашим услугам, — незнакомец бесцеремонно отодвинул стул и сел напротив, положив на скатерть длинные, нервные пальцы. — Служу по строительному ведомству мелким письмоводителем, но нынче выступаю, так сказать, в роли частного и весьма деликатного курьера. Никанор Савельич Дерунов кланяться велели.

Услышав фамилию купца, Чичиков внутренне подобрался. Благодушное настроение слетело вмиг, уступив место холодной настороженности.

— Если ваш Никанор Савельич прислал вас продолжить утренний разговор о затонувших баржах, то вы напрасно топтали сапоги, — жестко отрезал Павел Иванович, отодвигая от себя корзинку с хлебом. — Мой ответ был дан окончательно.

Заболоцкий усмехнулся одними уголками губ, ничуть не смутившись таким приемом. Он подозвал пробегавшего мимо полового и жестом велел принести себе рюмку водки, после чего подался вперед, понизив голос:

— Павел Иванович, полноте горячиться. Мы же с вами взрослые, тертые жизнью люди. Дерунов, конечно, медведь. Полез с конвертом прямо в казенном присутствии — это вопиющий моветон, согласен. Вы человек в столице новый, осторожный, знаете, что у стен бывают уши. Купец свою ошибку осознал и велел передать, что конверт за эти два часа изрядно растолстел. К орловским рысакам прибавилась не только коляска, но и каменный домик на окраине. Давайте смотреть на вещи трезво: лес уже списан в уме комиссии, бумаги ждут только вашей крошечной закорючки. Зачем вам одному против течения грести? Надоест ведь, да и захлебнуться недолго.

Половой принес Заболоцкому водку. Тот кивнул, но к рюмке не притронулся, продолжая сверлить Чичикова своим проницательным, птичьим взглядом.

Павел Иванович смотрел на этого умного, язвительного человека, который так буднично, между глотком кваса и ложкой солянки, предлагал ему продать душу.

— Викентий Егорович, — заговорил Чичиков тихо, но с такой тяжелой, свинцовой убежденностью, что Заболоцкий невольно перестал улыбаться. — Скажите вашему купцу следующее. Я в своей жизни торговал вещами куда пострашнее и прибыльнее ладожских барж. Я свою совесть уже один раз заложил, и выкупать её мне пришлось по такой страшной цене, что ни в один купеческий конверт не влезет. Так что передайте Дерунову: подписи моей не будет. А если сунется еще раз — я пойду с докладом прямо к министру.

За столом повисла долгая, вязкая пауза. Слышно было лишь, как за соседними столиками звенят вилками и смеются раскрасневшиеся от вина посетители. Заболоцкий машинально взял свою рюмку, поднес к губам, но пить не стал. Его глаза сузились. Он изучал лицо Чичикова, словно редкую диковину, пытаясь найти в нем хоть тень лукавства, хоть крошечный намек на то, что чиновник просто набивает цену. Но находил лишь упрямую, железобетонную усталость честного человека, которому нечего терять.

Вдруг лицо Заболоцкого удивительным образом преобразилось. С него разом слетела маска пронырливого стряпчего, обнажив умные, трагичные и бесконечно усталые черты. Он медленно поставил нетронутую рюмку на стол.

— А вы ведь не торгуетесь, — с искренним, почти детским изумлением произнес он. — Господи помилуй… вы и впрямь не возьмете.

— Не возьму, — как топором отрубил Чичиков.

Заболоцкий откинулся на спинку стула и покачал головой, глядя на Павла Ивановича с невольным уважением.

— Знаете, батюшка, я ведь шел сюда с полнейшей уверенностью, что вы просто умный и жадный крючкотвор, решивший подоить толстого купца. В Петербурге все доятся, вопрос лишь в размере подойника. А вы… — он усмехнулся, но уже без яда, скорее с горечью. — Вы — белая ворона на этом гранитном болоте.

— Пусть так.

— Я скажу ему, что вы непреклонны, — Заболоцкий тяжело поднялся из-за стола, одернув свой потертый фрак. — Но позвольте мне, уже не от имени купца Дерунова, а от себя лично, дать вам один совет. Никанор Савельич этого оскорбления не забудет. Он человек злопамятный, а связи у него, как гнилые корни, тянутся до самых министерских верхов. Сегодня вы спасли казну, но нажили себе такого врага, который будет ждать годами, чтобы подставить вам ножку в самом темном переулке вашей судьбы. Берегитесь, Чичиков. По петербургскому болоту посуху не ходят.

Он отвесил учтивый поклон и, не оглядываясь, направился к выходу, растворившись в шумной толпе ресторации.

Павел Иванович остался один. Солянка перед ним давно перестала дымиться, покрывшись тонкой жирной пленкой. Аппетит пропал совершенно, но страха не было. Слова Заболоцкого легли на сердце тяжелым холодным камнем, однако Чичиков чувствовал: сегодня он обрел не только опасного, могущественного врага, но и странного, циничного, но честного наблюдателя, который, возможно, когда-нибудь станет ему союзником.

Пододвинув тарелку, Павел Иванович взялся за ложку. Первая битва за свою новую жизнь была им выиграна, но настоящая, безжалостная война только начиналась.

Глава III

Говорят, что бумага в российских канцеляриях имеет свойство лежать без движения годами, обрастая вековой пылью, выцветая и превращаясь в труху под сукном столоначальника. Но бывает и так, что лист гербовой бумаги, исписанный убористым почерком и подкрепленный железной логикой, вдруг обретает силу пушечного ядра, способного пробить брешь в самой толстой крепостной стене казнокрадства.

Именно таким ядром стала докладная записка, которую надворный советник Павел Иванович Чичиков на следующее же утро торжественно, с ледяным спокойствием на лице, положил на стол председателя ревизионной комиссии.

В записке этой не было ни пафоса, ни лирических отступлений. Только цифры, даты, метеорологические выкладки из Шлиссельбурга и точный, математически выверенный расчет плотности красной корабельной сосны. К докладу Павел Иванович присовокупил прозрачный, как слеза, вывод: баржи Никанора Савельича Дерунова затонуть не могли физически, а потому искать государственное имущество надлежит не на илистом дне суровой Ладоги, а на тайных, надежно укрытых от чужого глаза купеческих складах в глухих протоках под Шлиссельбургом.