Елена Павловна радела за дисциплину и была пунктуальна. То же пыталась привить и учащимся. Она с полуслова и даже полувзгляда безошибочно считывала, что означает сказанное кем-то «сейчас». А означать, исходя из динамичности и ответственности индивида, оно могло весьма обширный спектр — и «сию секунду», и «сию минуту», и «русский час — шестьдесят минут». В третьем случае Елена Павловна обличала копушу или лентяя, намекая, что он или она превосходно провозится и больше часа. А то и вовсе конвертировать обещанное «сейчас» в фактическое «никогда».

Мишка же озвучивать сей контраргумент не стал — не тот расклад, чтобы острить направо и налево. Для начала не мешало бы пообщаться с тем самым Артёмом Эдуардовичем.

А это кто, интересно?

С облицованной бело-коричневым мрамором лестницы, идущей вокруг лифта с серебристо-серыми створками, сошёл молодой человек немного постарше Мишки. Может, и не совсем немного. Но за тридцать ему вряд ли перевалило.

Одет он был в строгий, изысканный коричневый костюм, подчёркивающий его стройную фигуру (да, данное одеяние давно и прочно занимает на модном Олимпе узкую, но стабильную нишу) и кипенно-белую сорочку. На ногах красовались вычурные туфли из крокодиловой кожи. Гладко зачёсанные волосы и лёгкий бежевый плащ придавали парню некоторое сходство с Мымрой из «Служебного романа».

Вопрос только, кто на кого больше похож. Женская мода самые кардинальные изменения претерпела до распада СССР, а после — передала эстафету моде мужской. Что говорить. Хотели жить как в Европе — получите-распишитесь.

— Привет, — высоким дребезжащим голосом произнёс агент. — Ты, что ли, в шофера нанимаешься?

— Да, я, — делано уверенным тоном отозвался юноша.

— Пошли, — махнул холёной дланью метросексуал12. — Прокатимся.

Вдоль белых стен тянулись бирюзовые двери с золотистыми табличками, представляющими специалистов, работающих за ними. Впереди отливала серой эмалью мощная металлическая створка.

Артём Эдуардович направился вниз по лестнице. Мишка устремился за ним.

Узрев на площадке внизу ещё одну такую же дверь, Мишка подумал, что она ведёт в подвал, но…

Огромное помещение, напоминающее платформу метро проекта «сороконожка», оказалось подземным гаражом.

С одной стороны стояли стройным рядом пять универсалов «Вольво» в ливрее «скорой помощи». С другой — пара десятков легковушек. «Ниссан», «Мерседес», «Форд», «Мицубиси»… И ни одной отечественной.

— Клиника с мировым именем, — Артём Эдуардович словно ответил на незаданный юношей вопрос. — Лексе́в платит кучеряво, нафиг нам «Жигули» и «Волги».

— Лексе́в? А кто это?

— О, это наш главный. ПЭрвоклассный дОхтур. Без пяти минут профЭссор. А по паспорту — Миронов Илья Алексеевич. Лексе́в — мы его за глаза величаем.

— А… А мне так можно?

— А почему нет? Ты уже большой мальчик и сообразишь, при ком можно, а при ком — нет. Касается и прочего увиденного и услышанного здесь. Поэтому языком трепать не советую — конкурЭнты не дрЭмлют. Ну что, протестируем тебя на соотвЭтствие должностным обязанностям?

Артём Эдуардович определённо принадлежал к русскому племени, по крайней мере, изъяснялся без акцента. Мишке не почудилось обратного — ему не раз встречались люди, имеющие привычку при разговоре в неторопливом темпе редуцировать ударную «е» в «э». Люди это были, как правило, состоявшиеся, интеллигентные, степенные, в летах, а «эканье» со стороны молодого и современного человека резало слух.

Артём спустился и повёл Мишку к ближайшей «неотложке».

— Присаживайся, — сотрудник открыл водительскую дверь.

— Что… Так сразу? — обалдел парень. К этакой красоте ему даже прикасаться не доводилось.

— Да не менжуйся ты, всё застраховано.

— Да нет, просто… с иномарками мне дела иметь не приходилось. Разве что рядом постоял.

— Ерунда. Разберёшься. Если что — я тебе подскажу. Ну а основные органы управления — те же, что и на наших. Ну что, съездим на «Юго-западную»?

— Ну давай… Давайте.

— Ничего-ничего, всё нормально, у нас разница лет десять… Ты с какого года?

— С семьдесят девятого.

— А я — с шестьдесят девятого. Ровно дЭсять. А когда у тебя день варЭнья?

— У меня… Двадцать второго апреля.

— А у меня — двадцать второго мая… Тьфу, марта. Да, ровно дЭсять лет и один мЭсяц. Ну, думаю, мы подружимся. Зови меня просто Артём.

— Хорошо, Артём. А я дорогу-то найду?

— А я на что? Давай, поехали.

Не успел Мишка выехать с парковки, как ему в нос шибанул едкий запах парфюма. Видимо, Артём пока не научился рассчитывать дозу.

Парень чихнул с оглушительным резонансом.

— Ой! — Артём чуть не взвизгнул и передёрнулся так, словно сквозь него пропустили электрический ток.

— Извини, — пробормотал Мишка. — Не хотел.

— Ничего страшного, — выдохнул менеджер. — Ты тоже меня извини. Побрызгаю слегка — кажется, что совсем не пахнет. А как запахнет — уже переборщил. Да и… не обращай внимания. Мой папаня так же чихал.

— Тогда тем паче должен привыкнуть…

Мишка осёкся, осознав, что сморозил глупость. Или, вернее, нетактичность. Но Артём этого не заметил. Или сделал вид, что не заметил.

— Да громкость-то ни при чём. Ассоциируется с отцом. А он у меня был — ой-ой-ой! И пил, и бил… С другой стороны — я ему по-своему благодарен. А то так и прозябал бы в дерьме среди баб-клушек — мамки, бабки и сеструхи. Стимула бы не появилось выходить из зоны комфорта.

— У меня на твоём месте появился бы стимул как раз войти в ту самую зону комфорта. Как по мне — дерьмо с ней не имеет ничего общего, на то оно и дерьмо.

— Смотря что относить к дерьму. Если бы отец от нас ушёл или помер, нам всем было бы за счастье. Нет, батёк таки ласты склеил. Уже когда свалил я…

Артём осёкся. Мишка понимающе кивнул.

Только понял он неправильно. Артём осёкся не потому, что ему было тяжело говорить об этом — несладкое детство и юность на «малолетке» были давно и, согласно его теперешнему (точнее, второму) имени, не с ним вообще…

Глава 9

Слава Зубарев родился в городе на Неве, то бишь Ленинграде, в семье, находящейся на грани неблагополучия — все десять лет, что он себя помнил её членом, она балансировала, как акробат на канате, дабы не упасть либо в пропасть нищеты, либо же замертво от изнурительных нагрузок — переработки с точки зрения позднесоветского менталитета считались целесообразными эпизодически — купить что-то солидное вроде холодильника, телевизора или мебельного гарнитура. Здесь же было бы необходимо постоянно вкалывать с аналогичной отдачей, чтобы сравняться с медианным уровнем даже среди себе подобных, без учёта номенклатуры и прочих «более равных» в первом в мире государстве «всеобщего равенства».

Посему родители Славика — Константин Васильевич и Галина Андреевна — предпочли не рвать жилы и гробить время, а стараться уложиться в скудное жалование уборщицы в заводской конторе и грузчика в столовой того же завода. Бабушка — Мария Петровна — профессионально сводила концы с концами на копеечную пенсию, да ещё умудрялась делать какие-никакие накопления на книжке. Вечера, выходные и отпуска посвящались отдыху в кругу семьи и воспитанию Славика и его младшей сестрёнки Леночки.

Личностью Славик рос, мягко выражаясь, нестандартной. Ибо социальным стандартам себя с раннего детства противопоставлял. Как известный нам Вадим Кузьменко.

Но Вадим чётко обозначил вполне здоровую позицию — жить богато и беззаботно, и звучало сие — да, цинично, зато честно и понятно. А со Славиком решительно ничего и решительно никому не было понятно.

Во-первых, на циника наш злыдень не тянул ни на йоту.

Во-вторых, из него и честный человек был как из обезьяны профессор.

Ну и, наконец, в-третьих — его выкрутасы были выкрутасами ради выкрутасов. И кабы английское словечко «фрик13» попало в Союз хотя бы через Московскую олимпиаду, всему окружению Славика не пришло бы в голову терзать мозги на предмет наименования такого рода крышесноса.

Взрослые реагировали с юмором — ну не настолько парень на тот момент был поганым, чтобы бить тревогу. Или самого Славика.

Сверстники же глумились независимо от его поведения. Генератором издевательств и регулятором изощрённости оных служили богатство фантазии, свободное время и эмоциональное состояние травителей.

Если, к примеру, в какой-то день проводилась контрольная — все, от тихони-очкарика до отпетого хулигана — думали сугубо о ней, и им было не до Славика. Он и сидел вне поля зрения подавляющего большинства — ещё в первом классе, как каноничного ущербного ученика, посадили за последнюю парту.

Или — завхоз организовывал субботник, ставил задачу — за световой день кровь из носу привести территорию или помещение в порядок — опять повезло. И чем труднее и геморройнее, тем везучее — Зубарев справедливо полагал, что кровь из носу приемлемее от перенапряга, нежели от чьего-то кулака или кеда.

Перенапрягаться, к слову, Славик тоже недолюбливал, за что ему регулярно доставалось обилие всеобщего презрения, особенно после тех же субботников — ведь именно там лучше всего видны результаты деятельности всех и каждого. Но он всё равно шёл на аврал как на праздник — ему хватало ума если не выбирать из двух (трёх, четырёх и т. д.) зол, то безошибочно распознавать, какое из них принесёт ему меньше мучений. За работу спустя рукава Славику прилетало от одноклассников, вынужденных под неусыпным оком строгого завхоза, отставного прапорщика, корячиться и за себя, и за того парня, но «тот парень» воспринимал нападки уже иначе — неприятности и так к нему липнут, как железки к магниту, хоть вчера обошлось.

Нечего и говорить, что у такого неординарного экземпляра, как Славик Зубарев, просто не могло не быть клички. Благодаря его «удобной» фамилии сверстники не ломали голову ни секунды. И, придя в первый раз в первый класс, наш горемыка в первый же день обрёл «фамильное» погоняло — Зуб.

— Ну, Зуб и Зуб, — рассуждал Славик. — Не худший вариант, кстати.

Но с обидой, что его мнение не учли, не справился, заимев на всех и вся тот самый зуб, не замедливший вырасти во внушительный клык. И сам не замедлил методично гадить другим. Ему по его природе было невмоготу не вести грязную политику, упорно не желая осознавать, что гадит он не только социуму, а в первую очередь себе.

Такое сочетание ограниченности и мстительности подкинуло и Славику, и десяткам встретившимся на его пути граждан неисчислимое количество невзгод — от банальных житейских неприятностей до всепоглощающей скорби…

В кругу семьи были свои тараканы. Помимо прочего, из-за стеснённого быта — пять человек ютились в двухкомнатной «хрущобе» с проходными комнатами.

Константин Васильевич по пятницам неизменно напивался — как правило, выкраивал из тощего семейного бюджета на поллитру. Если «культурный отдых» сопровождала закуска, все знали, что можно не дрожать — папа добрый.

Отсутствие же на столе баночки кильки в томате или сушёной рыбы было сигналом, что у папы проблемы, или он не в настроении. И домашние старались на кухне без серьёзного повода не появляться. И так влетает всем — и по поводу, и без.

Если же на столе материализовывалась вторая поллитровка, можно было смело ставить все деньги на то, что вся семья предстоящей ночью спать не будет. В этом случае, чтобы заработать лещей, на кухне маячить было совсем не обязательно. Глава семьи, громко топая ногами, кашляя, чихая и пуская газы, бродил до утра по квартире, и колотил всех, кто подворачивался под руку — и сына, и жену, и тёщу. И даже лапочке-дочке нет-нет да и перепадало.

Мама и бабушка жалели Славика и Леночку. Заступаясь за детей, сами получали добавки. Но поделать ничего не могли. Хозяин. И мужчина в доме. Единственный. На Славика надежда призрачная — одна из причин того, что и они иногда на нём отыгрывались за своё тяжёлое бытие. Бить не били, но было ли легче — и ему, и им? Психологическое давление не менее губительно, чем физическое, причём для обеих сторон.

Доподлинно неизвестно, знал ли Славик поговорку «маленькие детки — маленькие бедки, большие детки — большие бедки». Однако олицетворил её в полном и всеобъемлющем смысле.

После начальной школы у парня, вступающего в пубертатный период, предсказуемо возросли потребности по всем аспектам. И, сверх того, прорезались новые. В частности, понадобились карманные деньги. О чём он и решил посоветоваться с домашними.

— Какие тебе деньги, мы тебя что — не кормим? — заворчала бабушка.

— По-твоему, я скотина, которую только кормить достаточно? — огрызнулся внучок.

— Ты нас извини, милый, но — сам знаешь, как мы живём, — вздохнула мать. — Деньги — для нас всех больной вопрос…

И рассказала о собственном полуголодном детстве, пришедшемся на послевоенные и хрущёвские годы.

На дворе же год стоял восьмидесятый. Экономика страны только за предшествующие полтора десятилетия ощутимо поднялась, не обойдя стороной и уровень жизни населения. У школьников, родившихся при Брежневе, появилось многое, о чём их родители не то что мечтать не отваживались — не имели представления.

Понятно, что и теперь не каждый ребёнок и даже подросток обладал приватным пространством, не каждая семья владела машиной, не все могли летом поехать на море. Но эта по-своему несчастная семья отчётливо вырисовывалась и тут.

Разумный совет дал отец — недостатков и вредных привычек у него хватало, но в общем и целом он был неплохим мужиком, и всегда умел договариваться.

— Собирай бутылки и сдавай их. Но в других районах. Не срами наш род.

Славик махнул в Купчино. Не прошло и часа, как коренные охотники за стеклотарой здорово отколошматили чужака, дерзнувшего отбивать у них хлеб и бормотуху14. И те две бутылки, что добыл, экспроприировали. Вместе с авоськой.

Оклемавшись, Славик попытал удачу на Васильевском острове. Вторая вылазка отличилась от первой несущественно.

В окрестностях улицы Ленсовета, где обитал, страдальцу и в голову не пришло промышлять — боялся не только конкурентов.

Может, подаяние клянчить у церкви?

Нет, нет и ещё тысячу раз нет.

Во-первых, он не решится на это чисто психологически. Невыносимо стыдно даже перед незнакомыми людьми.

Во-вторых, он как-то приметил, как пацана, по виду его ровесника, вставшего с шапкой на паперти, забрал проходивший мимо милицейский патруль. Славик быстро смекнул — состряпали протокол, доложили родителям. И в школу, вне сомнения. А там ещё и на всех уровнях пропесочили. И уяснил, что такого позора точно не хочет.

Но как же тогда зарабатывать? В одиннадцать лет, стало быть, больше никак. Если только… подворовывать.

Воистину, безвыходных положений не бывает. Бывают выходы, которые не устраивают. Пока внутреннее «я» не устанет терпеть, и не попросит совесть подвинуться.

Натура, воспринимавшая термин «совесть» не более чем пустым звуком, клюнула на идею непринуждённо и безболезненно. И не преминула поздравить себя с почином, вытащив в метро первый кошелёк.

Итак. Кошелёк украден. Вор не пойман. Дело за малым — понадёжнее заныкать шальные рубли, чтобы домашние не узнали о них.

На всякий случай он скажет, что нашёл район, где его никто не трогает — в конце-то концов он же не зарекался от сбора посуды публично. И невозбранно дразнить родных звоном мелочи. А ассигнации надлежит поглубже заховать — с одной стороны, несколько десяток и пятёрок — богатство не ахти, но если родители или бабушка обнаружат их у него, то неизбежно возникнут вопросы. И отмазка, что кошелёк найден — на первый раз, пожалуй, и проканает. Во второй — суровая беседа с нравоучениями в кругу семьи обеспечена на сто пятьдесят процентов.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Пирамида Маслоу — иерархическая модель потребностей человека. Первая ступень — физиологические потребности. Вторая — потребность в безопасности. Верхушка символизирует самоактуализацию.

2

Люрекс — блестящая металлизированная нить, вплетаемая в ткань для украшения.

3

Протагонист — главное действующее лицо произведения, центральная фигура в сюжете.

4

Громадянин (укр.) — гражданин.

5

В России в 1990-х годах наблюдалась гиперинфляция. Таким образом, если, к примеру, проезд на автобусе в 1990 году стоил 5 копеек, то в 1997 году его стоимость составила 1000 рублей. Средняя зарплата в России на 1997 год — около 800 тысяч рублей.

6

Репатриация — возвращение на историческую родину. Официальный термин, обозначающий государственные мероприятия по привлечению в страну представителей коренного населения.

7

Comme il faut (франц.) — дословно: как следует. Выражение было популярно в России в XIX веке, когда французский язык считался эталоном культуры. В настоящее время используется в просторечии для положительной характеристики чего-либо.

8

Ненька (укр.) — сокр. родне́нька. Образное, поэтическое обозначение Украины. Синоним «мамочка».

9

Название московского района «Китай-город» не имеет отношения к государству Китай. Самая популярная из версий ссылается на старорусское слово «ки́та», обозначающее связку жердей, служивших материалом для постройки укреплений.

10

Де-ю́ре — формально, юридически. Обычно в связке с данным термином применяется (либо подразумевается) его антоним «де-фа́кто», означающий фактическое положение дел, отличное от официального.

11

Гранёный стакан называют «губастым» из-за характерного ободка по краю. На сленге алкоголиков это может означать ещё и объём — у стакана есть два условных уровня: до ободка (200 грамм) и до краёв (250 грамм). Стакан был универсальной меркой, и разделить бутылку водки (0,5 л.) на двоих, либо вина (0,75 л.) на троих (накатить по «губастому») было очень просто.

12

Метросексуал — модный, импозантный, ухоженный мужчина.

13

Freak (англ.) — дословно: ненормальный, помешанный. В современном понимании — человек, выделяющийся необычным, экстравагантным внешним видом и/или поведением, неординарным мировоззрением, противостоящий социальным стереотипам.

14

Бормотуха — дешёвое плодово-ягодное вино.

В Москве всё найдёшь…

Полная версия