Суд над цезарями
Вторая часть: Германик, Тит и его династия

Шарль Бёле

Переводчик Валерий Алексеевич Антонов

ISBN 978-5-0065-6985-0 (т. 2)

ISBN 978-5-0065-6987-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Книга 3. Кровь Германика

I. – Друз и Антония

Господа, у нас есть оппоненты, которые читают наши беседы о Цезарях не без строгости и не без возражений. Они не допускают, что наши суждения об Августе и Тиберии имеют общее значение; они отказываются признать, что частные примеры могут служить доказательством. Ваша суровость по отношению к этим двум императорам, говорят они, несправедлива и применима лишь к их личностям. Ошибки этих великих людей свидетельствуют против них самих, но ничего не доказывают против теории, которую они представляют. Человеческая неполноценность не должна подрывать величие власти. Август – выскочка, сформированный гражданской войной; Тиберий – чужак, искалеченный тиранией Августа. Ни одна из этих душ не развивалась естественно, в колыбели очарования, в serene атмосфере, в живительном свете всемогущества.

История, господа, служит нам как нельзя лучше, ибо она представляет ряд императоров, которые удовлетворят всем требованиям проблемы. Рожденные в пурпуре, воспитанные в троне, идолы толпы, любимцы солдат, они происходят от самых благородных и достойных родителей; они – потомки республиканца Друза, честной Антонии, обожаемого Германика, гордой Агриппины; кровь, текущая в их жилах, предназначена для добродетели, популярности, самопожертвования. Страстно желаемые, эти принцы обещают Риму сладости золотого века. Их качества должны быть наследственными и могут возвышаться над вселенной, склоненной перед ними с любовью. Подобно тому, как для участия в скачках выбирают самых благородных лошадей, так и мы берем отпрысков семьи, исключительно либеральной, где гений, прямота, бескорыстие, человечность, уважение к законам являются традицией и где свобода имеет своих мучеников.

Однако кровь Германика оказалась более губительной для людей, чем кровь самых ненавистных тиранов: она не выдержала испытания безграничной властью и породила таких чудовищных эгоистов, что их сравнивали с монстрами. Это сын Германика, Калигула, это брат Германика, Клавдий, это внук Германика, Нерон, то есть безумец, глупец и лицедей, которые станут палачами римлян и орудиями необратимого политического краха. Никакое доказательство не может быть более решительным против защитников личной власти. Кажется, что в эпохи упадка сама добродетель становится лишь приманкой для рабства, а популярность превращается в яд, обращенный против родины.

Греческая пословица гласит, что самый счастливый человек – тот, кто еще не родился; можно утверждать то же самое о лучшем из принцев – том, кто никогда не правил. Есть два чудесных утешения для тех, кто находится рядом с властью, не имея надежды ее достичь. Во-первых, при плохих правителях народ нуждается в создании химеры; он ищет утешения, обманывает себя, лелеет идола; как романтические натуры, оскорбленные, страдающие, он наделяет этого идола всеми совершенствами. Во-вторых, этот народный дух поддерживает душу, одаренную блестящими качествами, имеющую честь, если не амбицию; он дает ей крылья и своего рода ревнивую девственность. Чувство завоевания, пыл, похожий на любовный, ореол, добавляющий челу легкость и радость, – все это делает человека лучше, намерения чище, умеренность легче. Таково было положение не только Германика, но и его отца Друза, которого называли Друз Старший и который оказал на судьбу сына большее влияние, чем говорят историки. Отец и сын принадлежат к той универсальной семье принцев, которые много обещают до правления, выполняют меньше, чем обещали, когда правят, и сохраняют сердца своих современников лишь при условии, что их не подвергают испытанию и они ограничиваются платонической любовью к свободе.

Нерон Клавдий Друз, родившийся в 714 году, был младшим братом Тиберия. Утверждали, что он был сыном императора, поскольку Ливия была беременна шестью месяцами, когда Август женился на ней: некоторые придворные даже находили определенное сходство; но это мнение несостоятельно. Очевидно, что Август, если бы Друз был его сыном, усыновил бы его предпочтительно перед Тиберием, который не был ему ничем, кто внушал ему отвращение. С юных лет Друз был приятен Августу, менее – Ливии, которой он напоминал о тяжелых обстоятельствах: для гордой женщины тяжело войти в дом нового супруга беременной. Тем не менее Друз завоевывал привязанность своей наивной грацией и детскими ответами. Он был любимцем Палатина, в то время как Тиберий там лишь терпелся. Один проявлял самые привлекательные качества, другой – самый мрачный характер и печаль, полную жесткости. Лишь Макиавелли, автор «Мандрагоры», осмелился бы объяснить, как два брата могут быть так различны и как старший, испытав горечь материнского влияния, младший черпает из него лишь очарование и мягкость.

Любимый всеми, как народом, так и двором, Друз был единодушно возведен на путь почестей. В двадцать три года он воевал с германцами, вскоре стал главнокомандующим на Рейне. После пяти лет бесплодных побед он вернулся в Рим, чтобы вступить в должность консула, которая была ему дарована Августом. Снова углубившись в леса Германии, он дошел до Эльбы и до Океана; но его остановило видение, подобное тому, которое однажды потрясет разум Карла VI. Гигантская женщина бросилась перед его конем, она говорила на латыни, запретила Друзу идти дальше и объявила, что его жизнь подходит к концу; конь вздыбился, сбросил всадника и сломал ему бедро; после тридцати дней болезни Друз умер.

Его похороны были великолепны. Триумфальная процессия сопровождала его от Рейна до Рима. Август встретил тело в Павии, сенат постановил воздвигнуть несколько статуй на Форуме и триумфальную арку перед воротами Святого Себастьяна, которая, однако, осталась незавершенной. Тиберий, за двадцать три года своего правления, не нашел времени завершить ни храм, который он обязался воздвигнуть Августу, ни арку своего брата Друза, ни памятник, который он публично обещал посвятить своей матери Ливии. Его показная преданность семье была лишь средством замедлить почитание других и отвлечь почести, которые бросали тень на него. Наконец, сенат присвоил Друзу прозвище Германик с условием, что оно будет наследственным и станет вечным титулом для его рода.

Принц, которого так почитали, был тридцати одного года. Мягкость его характера, доброта, скромность, преданность друзьям, серьезность нравов, что уже было редкостью при императорском дворе, благосклонность Августа, любовь римлян, даже дружба Тиберия – все свидетельствовало о том, что эта открытая, великодушная натура сумела завоевать расположение самых противоположных умов. Этого было бы недостаточно, чтобы объяснить его невероятную популярность. У Друза было еще одно качество, для которого трудно найти слово, не вызывающее целый ряд современных ассоциаций: он был глубоко либерален. В Риме знали, и Август начинал беспокоиться об этом, что он любил древние институты своей родины, сожалел о республике и желал восстановления свободы. Из посмертной нескромности стало известно, что он написал письмо Тиберию, когда они командовали, один – армией Германии, другой – армией Паннонии. В этом письме он предлагал договориться о том, чтобы заставить Августа вернуть римлянам свободу; это выражение использует Тацит: «de cogendo ad restituendam libertatem Augusto». Безусловно, если бы два брата двинулись на Рим со своими легионами, Август оказался бы в их власти. Неизвестно, что ответил Тиберий на это смелое предложение, или, скорее, он никогда не должен был на него отвечать. Его осторожность, согласующаяся с его амбициями, диктовала ему молчание. Однако позже, после смерти Друза, Тиберий, уставший от постоянных похвал в его адрес со стороны Августа, однажды показал знаменитые таблички, которые он сохранил, уверенный, что, как только они станут известны во дворце, ему перестанут бросать в лицо навязчивые воспоминания о добродетелях его брата. Он достиг своей цели, но результат, который он меньше всего ожидал, был усилением сожаления среди римлян. Память о Друзе с тех пор стала священной. Никто не сомневался в искренности, которую запечатала смерть. В Риме постоянно повторяли: «Если бы он имел власть, Друз вернул бы народу его права и свободу!» Эта надежда была перенесена на его сына Германика, что объясняет благосклонность, которая окружает его с первых шагов и определяет его роль. Слова, сказанные Друзом друзьям, его заявленные намерения, его обязательства, его письмо к брату, столь решительный и смелый шаг, обеспечили его семье любовь граждан и ненависть императоров.

Мы знаем Друза, господа. Луврский музей обладает бюстом, который является одним из шедевров эпохи Августа; этот бюст находился с эпохи Возрождения во дворце Фонтенбло и был отправлен из Рима. Что сразу бросается в глаза, так это форма головы, которая круглая, полная, счастливой пропорции. Все способности находятся в равновесии, все на своем месте, все разумно, объяснимо внешне. Лоб имеет некоторое сходство с лбом Тиберия. Почти все принцы семьи Тиберия и Августа, даже лучшие, имеют лоб, развитый не в высоту, а в ширину. Эта особенность больше не встречается у преемников Нерона. Нужно дойти до эпохи Константина, чтобы снова найти столь характерное строение, которое, кажется, предвещает преобладание чувственных аппетитов. Поспешим добавить, что у Друза пропорции все еще счастливые; если есть некоторые признаки, выдающие его род, они были опровергнуты выдающимися качествами. Волосы подстрижены ровно на лбу, по моде того времени. Нос прямой, ноздри открытые, щеки мягкие, с спокойными очертаниями. Нет тех тревожных выступов, которые наблюдаются у Калигулы, или тех непроницаемых впадин, которые принадлежат Тиберию. Рот прямой, полный доброты и выразительности. Подбородок круглый, четкий, хорошо очерченный. В общем, все в этом привилегированном лице говорит о прямоте, честности, кротости, и интеллект кажется равным красоте.

Можно, впрочем, проверить точность скульптора, сравнив бюст из Лувра с камеей из Кабинета медалей (№213), на которой изображен Друз с непокрытой головой, в военной одежде, – великолепный портрет, излучающий мягкость, грацию и почти женственное обаяние. Наконец, у нас есть официальные памятники, монеты, отчеканенные при Клавдии в память о Друзе. На золотых монетах есть надпись: Nero Claudius Drusus Germanicus imperator, а на обратной стороне – трофей с именем германцев. Бронзовые монеты большого размера несут ту же легенду. На реверсе изображена сидящая фигура, одетая в тогу, держащая в руке оливковую ветвь, окруженная оружием и доспехами: это образ триумфатора, и этот триумфатор – Друз.

Рядом с этим обаятельным образом, чье пребывание среди людей было столь кратким, а память столь долговечной, следует упомянуть его жену, римлянку древних времен, достойную родить ему сына и воспитать его после него, поскольку смерть должна была настичь его в расцвете лет: эту женщину звали Антония. Она была дочерью триумвира Марка Антония и той доброй Октавии, сестры Августа, которая сама подала ей пример всех добродетелей. Антония изображена на монетах, датируемых правлением ее сына Клавдия. Император Клавдий, посвятивший своей матери особый культ, приказал нескольким городам изобразить ее образ на своих монетах, в частности, Александрии, Амфиполе, Клазоменах и Фессалониках. Антония там уподобляется Церере и носит на голове атрибуты богини. Ее также называют Августой, поскольку она получила при Калигуле, своем внуке, тот же титул, что и Ливия.

Монеты не передают личных черт ее красоты. Отчеканенные в далеких городах, возможно, без наличия модели, они скорее предлагают правильный и безупречный греческий тип, чем точный портрет. Камеи более правдоподобны, и особенно стоит обратить внимание на камею из нашего Кабинета медалей под номером 206. Это агат-оникс, великолепный материал; бюст изображен анфас; лавровый венок, венчающий лоб, является символом жриц Августа. Эта фигура сочетает гармонию греческого типа с твердостью римского. Выступающая щека с высокими скулами напоминает щеки женщин Рафаэля; глаза имеют благородное обрамление, лицо – очаровательное выражение, отражение еще более очаровательной души. Бюст и статуя, которые можно увидеть в Лувре, показывают ее в сиянии чистой, нежной, лучезарной красоты: ее изящные губы кажутся пропитанными честью и искренностью. Эта целомудренная женщина едва ли знала счастье, и ее жизнь после смерти Друза становится долгим мученичеством. Овдовев, она удаляется к Ливии на Палатин, скрытая, добродетельная, прядущая шерсть, полностью погруженная в память о своем супруге. Несмотря на это уединение, горести постоянно настигают ее. У нее трое детей: Германик, Ливилла и Клавдий. Германик умрет молодым, как и его отец; Ливилла отравит своего мужа, сына Тиберия, и Антония добьется милости уморить ее голодом самой во дворце, чтобы избавить ее от позора казни; Клавдий, с ослабленным умом, станет объектом презрения для всех. Дети Германика, в свою очередь, заставят ее лить слезы. Сначала Агриппина, его вдова, преследуемая, сосланная, умирающая на пустынном острове; затем Нерон, также сосланный и вынужденный умереть от голода; далее Друз, второй из ее внуков, которого подвергают жестокому обращению рядом с ней, чьи крики она слышит в подвалах Палатина, чье убийство она не может предотвратить; наконец, Калигула, третий, которого ей удается спасти, но чтобы затем, еще в юности, застать его совершающим инцест с сестрой, и чтобы потом, когда он взойдет на трон, испытать от него такие горечи и угрозы, что она предпочтет покончить с собой. Таков был удел честной женщины в империи: жертва собственных добродетелей, презираемая преступными амбициями, которых она не могла понять, отвергнутая эгоизмом, угрожаемая насилием, она, казалось, продлила свою жизнь до семидесяти пяти лет лишь для того, чтобы ни одна боль не была ей пощажена, даже самоубийство.

II. – Германик

Рожденный от почитаемого отца и такой матери, Германик вырос среди чистых воспоминаний и добрых примеров. Его поддерживала прежде всего любовь римлян, чьи нежные взгляды лелеяли единственного отпрыска их надежд, любимца с колыбели. Их привязанность была настолько искренней, что, в исключительном для римской истории случае, они никогда не называли его по имени или по прозвищу. Его обозначали только прозвищем Германик, которое напоминало о его отце. Это мало удивляет современных людей, привыкших называть большинство римских персонажей только по прозвищу. В Риме это противоречило обычаям. Гражданина называли по имени и прозвищу; именно так он упоминался в официальных документах, на монетах, в надписях; прозвище стояло последним, а иногда и вовсе опускалось. Калигула, едва взойдя на трон, сурово наказал центуриона, который назвал его по прозвищу. Историки и документы того времени всегда именуют его Гаем Цезарем. Германик, напротив, с удовольствием позволял называть себя прозвищем, которое создавало образ, напоминало о триумфах Друза и было освящено народной любовью. История потеряла его настоящие имена: археология тщетно ищет их в бесчисленных документах, извлеченных из почвы Италии; возможно, они навсегда останутся неизвестными. Ничто лучше не доказывает эту нежную любовь, эту почти отеческую близость всего народа к наследнику либерального Друза.

Германик родился в 45 году до Рождества Христова. Усыновленный Тиберием одновременно с тем, как Тиберий был усыновлен Августом, он учился военному искусству у своего дяди на берегах Рейна. Назначенный консулом в двадцать семь лет, он вернулся в Рим, чтобы вступить в должность. Он исполнял свои обязанности с такой умеренностью, проявлял такое уважение к справедливости, что любовь народа к нему только усилилась. Он защищал интересы обвиняемых, принимал их с беспристрастностью, полной благосклонности к тем, кого считал невиновными, и снисходительности к тем, кого считал виновными. Заботился ли он о своей популярности? Или он был увлечен ею, подобно пловцу, плывущему по течению, и трудно сказать, опережает ли он поток или несется им? Игры, которые он устраивал, бои гладиаторов, двести львов, выпущенных на арену, не могли охладить энтузиазма. По окончании консульства он вернулся в Германию, чтобы командовать легионами; там его застала весть о смерти Августа.

Прежде чем вспомнить, что он сделал в то время, какие искушения его одолевали, полезно нарисовать его портрет и обратиться к источникам. Писатели единодушны и не противоречат Тациту, который так предан Германику и его делу. Очевидно, что этот серьезный историк говорит только правду, когда хвалит доброе сердце Германика, его человечность, гражданские добродетели, удивительную мягкость, милосердие к побежденным врагам. В нем, говорит он, все, что видели и слышали, внушало одинаковое уважение. Его манеры были приветливы, его дух народен, что означает, что он имел страсть нравиться, искусство возбуждать и заслуживать любовь людей. Одним словом, он был полной противоположностью Тиберия. Если Тацит подозревается в пристрастности, то Дион, который не имел ничего общего с либеральной партией древнего Рима и жил гораздо позже, не будет. Вот портрет, который он рисует в пятьдесят восьмой книге своей «Истории»:

Его тело было прекрасно, его душа восхитительна; его образование соответствовало его физической силе. Очень храбрый против врага, очень мягкий к своим, он сочетал в себе мощь цезаря с умеренностью, подходящей самым слабым гражданам. Он избегал всего, что могло причинить боль тем, кем он управлял, вызвать подозрения Тиберия, возбудить зависть его сына. Он был одним из очень немногих, кто не оказался ниже своей судьбы и не позволил ей себя развратить. Несколько раз он мог бы захватить империю с согласия не только сената, но и народа и солдат: он не хотел этого.

Германик был оратором; об этом меньше известно из речей, которые ему приписывает Тацит и которые принадлежат Тациту, чем из торжественного постановления сената. После его смерти сенаторы хотели, чтобы его изображение, высеченное на большом медальоне, было помещено среди изображений знаменитых ораторов. Секретарь императора Адриана хвалит его красноречие и вспоминает, что он продолжал выступать даже после получения триумфа. Германик был поэтом; он сочинял стихи, которые не все потеряны: несколько фрагментов можно найти в сборнике под названием «Carmina familiæ cæsareæ». Светоний утверждает, что он писал греческие комедии. Овидий посвящает ему свои «Фасты», хваля его красноречие и поэтический талант.

Этот молодой человек, столь совершенный, с культурой, равной его красоте, разве не естественно желать узнать его? Лувр обладает статуей, которая знаменита и была найдена в 1792 году в базилике Габий князем Боргезе. Другие, менее красивые статуи находятся в музее Сан-Джованни-ин-Латерано. Библиотека Мюнхена демонстрирует бюст, музей Дрездена – бронзовую голову, которые также напоминают Германика. Статуя Лувра – самое замечательное произведение, именно на нее стоит обратить внимание. Она изображает Германика в героическом костюме, то есть с обнаженным торсом, нижняя часть тела драпирована, конец плаща перекинут через левую руку. Он стоит и держит военный меч. Правая рука вытянута с жестом сдержанного и очень мягкого командования. Лицо выражает не только доброту, в нем чувствуется некоторая нежная мягкость. Возможно, в нем можно обнаружить некоторые черты Ливии, его бабушки, но не ее твердость, проницательность, энергию. Рот немного опущен в углах, что создает впечатление мягкости и выдает слабость характера. Глаза добрые, открытые, лоб спокойный, полный благожелательности, менее широкий, чем у Тиберия, как будто триумф благородных инстинктов и моральных качеств абсолютен. Нос слегка орлиный, без четкой и подчеркнутой кривизны. Шея полная и напоминает статуи Антиноя. Что касается плеч, они очень характерны, потому что они высокие, широкие, податливые. Можно найти сходство между верхней частью этой статуи и статуей Меркурия, которая находится в вилле Людовизи: плечи, соединение с шеей, пластическое чувство почти идентичны. Я не делаю из этого никаких выводов, это простое сравнение. Наконец, что исключительно, совершенно ново в римском искусстве, голова наклонена с выражением печали. В древности божества склоняли голову из доброты, как бы чтобы дать смертным то, что они просят в своих молитвах; но наклоненная голова Германика выражает меланхолию, которую искал художник, возможно, подсказанную оригиналом.

Таким образом, без натянутой интерпретации, этот портрет так соответствует свидетельствам древних. Искусство не противоречит истории, когда рядом с самыми благородными чувствами и поступками оно позволяет нам понять слабость нашего героя, и показывает нам печальную позу, податливые плечи, рот, опущенный в углах. Монеты, отчеканенные в Риме с инициалами S. C. (senatus-consulto), несут похожий профиль и показывают волосы, спускающиеся довольно низко на шею, традиционный признак рода Августа.

В Кабинете медалей Парижа можно заметить два камея, изображающие Германика: №207, где голова, высотой всего 2 сантиметра, очень тонкая, полная мягкости, с спокойным выражением; №209, более крупный и справедливо знаменитый. Привезенный из Константинополя кардиналом Умбертом, он принадлежал в течение нескольких веков аббатству Сент-Эвр в Туле. Во времена Людовика XIV его окружили розами и эмалевой оправой, которая подчеркивает его красоту. Этот камень изображает Германика с непокрытой головой, грудью, покрытой эгидой; в правой руке он держит авгуральный жезл с изогнутым наконечником; в левой руке – рог изобилия, символ благ, которые ожидали от него. Он сидит на огромном орле, крылья которого направлены к небу, а лапы еще стоят на земле и сжимают пальмовую ветвь, знак победы. Эти крылья величественны и смело брошены: три слоя оникса, искусно градированные гравером, придают им цвет и различные планы; они скрывают часть тела Германика, готового вознестись на Олимп, в то время как крылатая Победа приближается, чтобы увенчать его короной. Общее чувство энергично указывает на тему, которая есть апофеоз. Композиция полна действительно скульптурного благородства; она поражает своей совершенно идеальной величиной, ибо очевидно, что Германик обязан художнику красотой, которую ни Август, ни Тиберий не получили от своих самых знаменитых граверов. Кажется, что душа всего народа прошла через этот памятник, или, по крайней мере, что дыхание всей партии и пыл честных людей, которые ее составляли, согрели художника и придали ему порыв, превосходящий тот, который он находил в себе до сих пор, настолько это верно, что в искусствах любовь делает больше, чем благосклонность, и убеждение больше, чем интерес.

Вот, господа, точный и в то же время идеальный образ того, кого можно назвать отрадой римского народа. Римскому народу, по трогательному выражению Тацита, были суждены короткие и несчастные увлечения. Поэтому этот портрет был бы неполным, если бы мы не добавили в тени, как фон картины, ненависть Тиберия, которая росла вместе с популярностью Германика, ненависть Ливии, которая никогда не любила Друза и особенно ненавидела Агриппину, жену Германика; наконец, саму ярость Агриппины, внучки Августа, дочери сурового Агриппы и той Юлии – столь страстной и умной, от которой она унаследовала всю свою гордость. Эта ярость, подкрепленная чрезмерно мужественной энергией и жаждой власти, накапливала опасности, казалось, бросая им вызов. Агриппина делала своего мужа более робким, желая сделать его более смелым, потому что она создавала ему затруднения, не давая ему силы их разрешить. Наконец, Германик сознавал несправедливую ненависть своего дяди и бабки: его мягкая душа была полна тревоги.

Этот портрет поможет нам лучше понять поведение Германика после смерти Августа. Это момент, когда его судьба должна решиться, а вместе с ней и судьба римского народа.

Легионы на Рейне были охвачены новым духом. После катастрофы Вара пришлось пополнять ряды: наборы проводились в спешке, набирали самых сильных среди римской толпы, привыкшей к лени. Храбрые в бою, они не поддавались дисциплине. Эти новобранцы, как только узнали о смерти Августа, подстрекали старых солдат к мятежу. Отголоски общественного мнения Рима ощущались в армии. В Риме желали, чтобы Германик стал императором; на Рейне взялись за оружие, чтобы провозгласить Германика.

Германик был честной душой, которую возмущала сама мысль о предательстве, хотя трудно было применить это слово к законным требованиям против узурпатора, который ссылался на выбор другого узурпатора. Тиберий дал пароль легионам; Ливия захватила дела в Ноле; они правили силой, а не правом: ведь предают только регулярное, законное правительство, установленное с согласия нации. Но Германик был связан тесными узами родства, усыновлением Тиберия, своей собственной совестью. Одна лишь мысль объявить себя врагом своего дяди заставляла его содрогаться. Поэтому солдаты, провозглашая его, ввергали его в отчаяние. Когда он услышал, как они присваивают ему титул императора, он бросился с трибуны, где сидел, и попытался бежать. Его вернули, заставили снова подняться на трибуну, приветствовали; тогда он выхватил меч и заявил, что предпочитает смерть бесчестью. Толпа бывает жестокой, а точнее, скептичной. Новобранцы, недавно прибывшие из столицы, не были тронуты подобными демонстрациями, и упоминается некий Калусидий, который спокойно подал Германику свой меч со словами: «Он режет лучше».