Цветная каша

Сборник рассказов

Радуга Светлова

ISBN 978-5-0070-3680-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Яишница

— Куда ташшишься? Я сам понесу.

— Не урони только. Чай не мешки с картошкой ворочать, яйца же.

— Сказал — сам, значит сам. Сиди вон, на крылечке.

Он выхватил у неё из рук лукошко, шагнул к крыльцу, поскользнулся на мокрой доске… И три десятка яиц, которые она с утра отобрала, самых крупных, грохнулись на землю вместе с ним. Он на левый бок, лукошко вдребезги, желтки по щелям между досками, по траве, по его рубахе. Она всплеснула руками, но не бросилась к яйцам, вмиг оказалась возле него…

— Господя! Живой? Кости целы?

— Отстань!

Он отмахнулся, заскрипел зубами, поднялся, отряхивая штаны, недовольный.

— И чего тебе неймется? Я же сказал: сиди. Сиди, говорю. Нет же, вечно суешься куда не просят!

— Я сунулась? Ты сам выхватил, как окаянный.

— А ты б тащила, с грыжей своей? Потом опять в больницу, потом «ой-ой, не могу».

— Тебе больше не с кем ругаться, кроме меня? Вот ведь прицепился, как банный лист!

Он замолчал. Глянул на разбитые яйца, потом на неё, на её руки, скрюченные, но всё ещё быстрые, на её лицо, которое уже не назовешь молодым, но глаза… Глаза те же, что сорок лет назад, ясные, с грустинкой…

— Ладно… Будет тебе яишница. Я в курятник схожу, там ещё есть, наверное.

— Не надо. Хватит. Я суп сварю.

— Сказал, будет яишница, значит будет.

Буран облизывал крыльцо как одурелый, не понимал, за что ему такое счастье сегодня выпало, а Серёжа ушел за сарай, хромая сильнее обычного, ушиб, видно, колено. Зоя осталась стоять на крыльце, смотрела ему вслед и улыбалась.

Так же, как тогда, в семидесятом.

В семидесятом он пришел в клуб в солдатской форме. Ей тогда девятнадцать стукнуло, он на пять лет старше. Ходили слухи, что травму получил, теперь голова у него болит, от того такой серьёзный всегда, молчаливый. А она, Зойка, была заводная, смешливая, коса до пояса.

Он подошел к ней вечером, когда гармонь уже надорвалась, сказал всего лишь одно слово.

— Провожу.

Не спросил, а сказал.

И она пошла. Сама не поняла почему. Потому что шаг у него твердый, потому что глаза не бегают, а смотрят как сквозь душу, потому что поняла, что с ним, как за каменной стеной будет, хоть и не знала его вовсе.

По деревне шли молча. Луна, тишина, только собаки перекликаются. На полпути он остановился, взял её за руку, осторожно, как стеклянную.

— Выходи за меня, Зоя.

— Ты с ума сошел. Мы ж не знакомы даже.

— Я знаю всё, что мне надо. А остальное, по ходу дела разберемся.

Она рассмеялась, звонко, на всю улицу. А он не обиделся. Стоял, глядел на неё невозмутимо, кажется, даже любовался.

— Смейся, смейся. А я завтра опять приду к тебе.

Приходил каждый вечер три недели подряд. Иногда молча садился на лавку, курил, смотрел сквозь забор, как она возится во дворе. Её мать сначала косилась — не пьяный ли пришёл? Чего ему как мёдом тут намазано? Ходит и ходит как дурачок…

А потом увидела, как он чинил им забор без просьбы, как вёдра отнял у Зойки и воду таскал для скотины, как Зое ногу бинтовал, когда та на гвоздь наступила… И сказала дочери мамка своё слово…

— Дура будешь, если такого упустишь.

Не упустила.

Уехали из родной деревни мужем и женой, жили в землянке, пока дом свой строили. Он на стройке пропадал с рассвета дотемна, она — то раствор месила, то кирпичи подавала, то обед тащила ему за три улицы. Иной раз сядут вечером, усталые до чертиков, он на лавку, она к нему под бок.

— Сереженька, долго мы так? Устала, уже… Да и ты поди уже вымотался… Может домой вернёмся… Там хоть и денег нет, работы никакой, но мамки рядом… Жильё…

У него ни один мускул на усталом лице не дрогнул, только Зойку к себе крепче прижал.

— А ты не ной.

— Да я же не ною. Я уж так, к слову…

— К слову не надо. Всё у нас будет.

И правда, было. Дом поставили — небольшой, но крепкий. Печь сложили голландку. Она занавески повесила ситцевые, он стол сколотил дубовый, на века. Потом друг за дружкой ребята пошли… Ленька родился, потом Настька, потом еще один сынок, которого назвали Петькой, в честь деда.

Он детей не баловал, мог и ремнем пригрозить, мог и прикрикнуть-«Цыц, разбойники!». Но по ночам, когда они спали, вставал, подходил к кроваткам, поправлял одеяла. Она видела, но делала вид, что не замечает. Он смущался, когда ловил её взгляд.

— Чего бродишь, не спишь?

— Воды пить захотелось…

— Спи давай. Завтра опять рано вставать.

А сам еще долго стоял, смотрел на детей… И на неё тоже смотрел, со страхом, будто боялся, что всё это исчезнет.

Зойка всегда бесшабашная была… Детей в бане намоет, укутает, а сама налегке бежит по двору в одной ночнушке, распаренная, с мокрой головой. Он ругал её, грозился и вовсе в баню не пускать, ежели так делать будет, а она хохочет, мол, закалённая, ни одна хворь её не возьмёт…

Однажды, вот так после бани, выскочила с тазом белья — а на улице март морозный еще… Развесила одёжку стиранную, озябла… Денька два ходила как чумная, а на третий день слегла с жаром… Неделю доктор лечил её, затем отправил в больницу, сказал — дело плохо, не оклемается…

Неделю в районной больнице лежала почти без чувств, под конец в город отправили, как поговаривали — умирать… Тогда, Серёжка детей отвёз матери, сам не отходил от жены, молился по ночам, плакал — впервые эмоции проявил такие…

Выплакал-таки себе у небес её, уж так за неё боролся он… Правда забирал он жену из больницы и сам дивился — как голова его стала совсем белая…

В трудах и хлопотах не заметили, как время прошло… Вот только старенькому нос платком утирали от соплей, а вот уже Ленька в город уехал с женой… Потом Настька…

Когда последний, Петька, уехал, Зоя три дня не находила себе места. То в его комнату зайдёт, подушку погладит. То на крыльцо выйдет, будто ждёт кого. Серёжа молчал. Только однажды вечером подошёл, по столу легонько стукнул.

— На нервах не играй мне, Зоя! Не век мальчику с нами куковать и мамку за подол держать! Уехал и слава Богу!

И она кивнула. Потому что он был прав.

Сначала шибко непривычно было, тишина в доме, ни криков, ни топота. Она к окну, глядит, а он с папиросой на лавку, телевизор где-то бормочет. Зоя страдала в тишине, поговорить не с кем… Как-то поплакав украдкой, к нему села рядышком…

— Скучаешь, Серёж?

— Чего мне скучать? Ты вот тут перед глазами ходишь туда-сюда. Чего мне ещё скучать?

— А по детям?

Он помолчал. Видно было, что грусть душе скользнула, но спрятал её в душе, очень даже искренне улыбнулся ей…

— А чего дети? Дети — не наша жизнь. Зато мы друг у друга навсегда и самые родные с тобой, как рыба с водой…

Она заплакала тогда, от неожиданности. Он редко такие слова говорил, всё больше делом доказывал. А тут так просто, так прямо.

Подошел, обнял за плечи, тяжелая ладонь, грубая, пахнет табаком, землей.

— Вот глупая. Чего ревешь опять?

— Довёл меня…

Вздохнул. Погладил по голове, как девчонку. И пошел на кухню чай ставить. С двумя ложками сахара, с молоком. Потому что знал — она любит послаще, и чтобы с молочком.

В прошлом году он слег… Лежал неделю, бледный, молчаливый. Она носилась туда-сюда, то компресс, то таблетки, то бульон. А он отворачивался.

— Не надо. Отстань уже.

— Прекращай давай! Надо, значит надо.

— Чего надо? Сдохнуть надо. Всё, отходил своё.

Она тогда впервые за много лет на него голос повысила, аж за грудки его схватила.

— Замолчи! Слышишь? Замолчи! Не смей так говорить!

Он молча глаза закрыл, а она вышла в сени, села на чурбак и проплакала полчаса. Потом умылась холодной водой, вернулась, молча глядит на мужа. А он почуял, что она зашла, голову приподнял, якобы возмущается…

— Где ходишь? Каши давай. Я помирать не собираюсь тут…

Они спали раздельно последние годы. Как-то ночью совсем, она подошла к его кровати — проверить, живой ли? А то совсем тихий лежит… Живой. Легла рядом, на узкую полоску, прижалась к его спине. Он не шелохнулся. Только руку нащупал, накрыл её ладонь своей, шершавой, теплой.

— Замерзла?

— Немножко.

— Ну тогда лежи.

И она лежала. Слушала, как бьется его сердце, глухо, но ровно. И думала-вот оно счастье. Не то, про которое в книгах пишут. А то, которое само пришло, пока никто не видел.

Проснулась Зоя от грохота кастрюль, звякнула кружка, зашипела сковородка, и его голос, хриплый, не выспавшийся…

— Яишницу будешь, Зой? Яйца я собрал с пяток… Маловато конечно…

Она улыбнулась в подушку, почти шепотом сказала, чтобы он не услышал…

— Зато на днях Буран у нас от души налопался…

Когда помирала, такая красивая была

Ночью в деревне тихо. Но в доме Ольги Петровны было не до тишины. Дочь Настя завывала со своей кровати…

— Ма-а-а-ама! Всё! Конец мне пришёл… Внутри будто сам чёрт нутро царапает…

Ольга Петровна подскочила, будто её током ударило. Накинула халат, прошлёпала босыми ногами в комнату дочери. В темноте только и видно, что Настя скрючилась на постели, обхватив живот руками, и раскачивается.

— Ты чего? Заболела?

— Кишки болят, сил нет… Ягоды… Вон они, проклятые! Хана мне пришла…

— А я же тебе говорила не ешь много! А она — «вкусные, вкусные»… Слушать надо мать!

— Мам, хватит! Я помираю!

Ольга Петровна зажгла свет. Настя лежала бледная, как полотно, лоб мокрый, волосы слиплись. Одной рукой она держалась за живот, второй цеплялась за простыню. Женщина схватилась за сердце.

— Может, холод приложить?

— Какой холод, мам?! Меня внутри режут! Ой, режут! Прощай, мама! Прощай, белый свет! Завтра, когда вы меня в последний путь провожать будете, наденьте платье покрасивше и причешите как следует…

Ольга Петровна перекрестилась, но дочь одёрнула.

— Перестань юродствовать, Настька! Сейчас фельдшера вызовем, он тебе таблетку даст.

Настя простонала, махнула рукой…

— Уехала фельдшер в город! К сыну, внука новорожденного глядеть!

Девушка замерла и добавила с таким отчаянием, будто это был приговор…

— Всё, мама. Не суждено мне тебе внука явить на свет, да замуж выйти. Не суждено детей нарожать. Лежать мне в сырой земле…

Ольга Петровна рявкнула, испуганно стала натягивать фуфайку.

— Прекрати уже! Я сейчас к Кольке побегу, у него лошадь да телега есть, отвезёт тебя в район, всего-то пять километров!

Она выскочила на крыльцо, натянула сапоги на босу ногу, накинула платок и побежала через огород, перемахивая через грядки как заяц. Было слышно, как стучит её сердце…

До Колькиного дома два двора. Принялась колотить в окно соседей. Сначала тихо, потом громче.

— Валька, Коля! Вставайте, беда!

Долго никто не открывал. Потом зашаркали шаги, дверь скрипнула, на пороге появился Мишаня, сынок их, растрёпанный, сонный… Ольга Петровна бесцеремонно прошла в переднюю.

— Зови мамку свою, отца. Лошадь ваша нужна. Дочь моя помирает…

Мишка моргает, пытается сфокусироваться. Затем продрал очи свои…

— Папка пьяный валяется в сенях, а мамка ушла к тёть Зине шерсть валять, с ночёвой…

Ольга Петровна растерялась — как быть? Взрослых нет, только мальчонка дома… А затем по лбу себе шлёпает — Мишка же уже большой совсем, парень двадцати двух лет, крепкий, уже год как вернулся из армии, работает в соседнем хозяйстве.

— Мишань! Чего же ты стоишь? Лошадь выводи, запрягай! Настька моя помирает, надо срочно в район!

Мишка окончательно проснулся, стал метаться по дому, как ошпаренный… Испуганно сапоги натягивает, головой трясет…

— А чего случилось-то, тёть Оль?

— Ягоды она объелась, бестолковая! Живот схватило! Мать не слушала… Фельдшера нет как назло!

Женщина утирает слезу, а Мишка молча кивает. Быстро и ловко запрягает лошадь, дело привычное, темнота ему не мешает. Потом заходит в соседский дом, чтобы помочь Ольге Петровне довести Настю до телеги.

Переступил порог и видит — Настя лежит на кровати в позе полумесяца, лицо белое, губы серые, по щекам слёзы текут. Заслышав шорох в сенях, снова запричитала истошным голосом, «Маманя, всё, кирдык мне! Прощай, мамуленька!»…

Голову легонько приподняла, видит, Михаил, сосед молодой появился в дверях, Настя как по команде в струнку вытянулась, замолчала. Глаза её, ещё секунду назад закрытые от боли, распахнулись… Заговорила тихим, почти прозрачным голосом, через силу…

— А… это вы, Михаил? Извините, у меня тут… желудок немного шалит.

И улыбку натянула на лицо, собрав все силы в кулак…

Ольга Петровна чуть не задохнулась от возмущения.

— Шалит?! Она минуту назад орала так, что у соседей собаки завыли! Шалит…!

Миша подошёл ближе, протянул руку, чтобы помочь подняться.

— Ты как, Насть? Идти сможешь?

Настя попыталась сесть, и тут же её перекосило. Живот скрутило с новой силой. Она скривилась, закусила губу, но уже ни звука не издала. Только простонала сквозь зубы еле слышно.

— Ой, я… сейчас…

Ольга Петровна на дочь глядит удивлённо, по дому носится, вещи дочери собирает, а Настя поднимается на ноги. Бледная, её трясёт, вот-вот свалится на пол… Но всё же проходя мимо зеркала, на себя глянула, волосы пригладила… Пусть помрёт, но пусть Мишка увидит напоследок, какая она красивая…

До телеги десять шагов. Сначала она шла прямо, шагов пять, потом согнулась пополам. Схватилась за живот, замерла, дышит часто-часто. На Мишку поглядывает и машет ему рукой, улыбаясь сквозь слёзы…

— Ничего… ничего… Пройдёт.

Выпрямилась. Сделала три шага и снова скрючило. Но Мишка рядом, поддерживает под локоть. Настя старается идти ровно, чтобы он не заметил, как её колотит.

У телеги начинается новое испытание. Надо как-то залезть — и чтобы изящно получилось и так, чтобы в обморок от боли не свалится…

Настя понимает, что изящно забраться не получится. Она хватается за край телеги, подпрыгивает, но ноги не слушаются. Мишка берёт её за талию и тут случается чудо — Настя на миг забывает, что у неё болит. Сердце ухнуло куда-то вниз и застряло там, в районе больного желудка. Теперь уже появилось две боли — одна снизу, другая в груди. И неизвестно, какая сильнее…

— Осторожнее, Настя…

— Я… я ничего…

Она падает на сено. Лёжа, скрюченная, бледная, она пытается принять позу покрасивее. Поджимает одну ногу, вторую вытягивает. Поправляет рубаху. Улыбается.

Ольга Петровна смотрит на это и думает-«Господи, ну и артистка из погорелого театра! Помирать пришла пора, а она тут выделывается»

Телега трясётся по ухабам. Звёзды прыгают над головой. Лошадь идёт рысью, Мишаня умело правит, Ольга Петровна сидит рядом, придерживая дочь.

Настя лежит на сене. Боль то отпускает, то накатывает с новой силой.

Когда отпускает, она приподнимается на локтях и смотрит на спину Михаила. Пытается заговорить…

— А вам… не зябко? Всё же ветер, а рубаха тонкая…

— Я привычный.

Настя вздыхает. Потом боль накатывает, и она падает на сено, закусывает губу, сжимается в комок. Но не стонет. Только шипит сквозь зубы.

Ольга Петровна шепчет, мол, чего шипишь?

— Насть, чего ты мучаешься? Покричи, легче будет.

— Что ты мама! Мишка скажет, орёт как поросёнок…

Мать закатывает глаза.

— Тебе кишки на узел завязывает, а ты думаешь, как перед парнем не опозориться!

Михаил оборачивается на минуту. Смотрит на Настю, на её бледное лицо, на мокрые волосы, на дрожащие руки. И ему снова становится страшно. Страшно, что не успеют довести её до больницы…

— Держись… Скоро приедем.

Настя кивает. И даже в этот момент находит в себе силы улыбнуться.

В районной больнице Насте делают операцию срочную. Доктор говорит, что вовремя привезли, иначе — дело было бы совсем худо…

Мишка ждёт в коридоре, вместе с Ольгой Петровной. Он долго не уезжал, ждал, хотя женщина гнала его…

Через недели две, когда Настя была уже дома, Миша пришёл к ней. Но прежде чем с Настей заговорить, у Ольги Петровны разрешения спросил — можно ли сватов присылать?

Ольга Петровна всплеснула руками…

— Ты чего, парень? Раньше и не глядел в её сторону, а тут сваты сразу… Хоть бы узнал какая она, поговорил бы…

Михей посмотрел на Настю — она стояла у печи, красная как рак, теребила фартук.

— А чего говорить? Я её уже видел. Она, когда помирала, такая красивая была…

Настя пискнула и выбежала в сени.

А Ольга Петровна вздохнула, перекрестилась…

— Ну, проходи. Самовар поставлю.

На синтепоне

Рита ходила на работу мимо небольшого парка. Каждое утро через дворы, мимо старых тополей и серой пятиэтажки. И иногда она видела дворницу.

Женщина лет пятидесяти пяти, худая, сгорбленная, в осенней куртке, хотя наступили уже холода. Она мела, скребла, сгребала листву в кучи, и всё это молча, в каком-то тихом отчаянии. Лицо у неё было синюшное, осунувшееся, словно она давно не ела горячего. Или вообще не ела.

Рита проходила мимо и каждый раз чувствовала, как что-то сжимается в груди. Грустные мысли бежали одна за другой…

«Жалко-то как… Но чем я могу помочь? У меня самой зарплата маленькая, еле-еле на хватает. Сказать „нате вам сто рублей“? А вдруг пошлёт? Или обсмеёт?»

Каждый раз находились оправдания. Первый раз, потом второй. На третий уже бежала мимо, опустив глаза, чтобы не встречаться взглядом.

А на четвёртый раз остановилась.

До этого, еще дома, в кладовой, она откопала мамину старую куртку. Зимнюю, выцветшую, но добротную, на синтепоне. Мама когда-то дала её на дачу — «доносить, а то жалко выбрасывать». Рита сложила объёмную куртку в пакет из супермаркета и пошла на работу раньше обычного.

Сердце колотилось… Рита подошла к дворнице, чувствуя, как горят щёки.

— Извините. У меня тут куртка есть. Тёплая, на синтепоне. Вы не против? Я вижу, вы мёрзнете… Если вы не обидитесь, конечно…

Дворница подняла голову. Глаза у неё были уставшие, но живые. Посмотрела недоверчиво на пакет, потом на Риту. Хрипло уточнила…

— Мне?

— Вам, вам. Берите, пожалуйста.

Женщина достала куртку, повертела в руках, словно это дорогущая, брендовая вещь, восхищённо провела ладонью по подкладке. А потом глаза у неё заблестели, и она чуть не заплакала.

— Дочка… да что ж ты… спасибо тебе, родная… Такую вещь отдаешь…

Она сразу натянула куртку, застегнулась, завязала капюшон. Лицо её порозовело, она улыбнулась… Искренне так, будто получила в подарок яхту…

Рита смотрела и чувствовала, как оттаяло что-то у неё внутри. Захотелось обнять её, но она сдержалась, просто погладила по плечу. На ходу придумала еще одну идею…

— А давайте я вам ещё шаурму куплю? Тут за углом палатка, они вкусно готовят…

— Что ты, дочка, не надо…

— Надо-надо. Я быстро!

Она купила. Дворница ела жадно, торопливо, оглядываясь по сторонам, словно боялась, что сейчас прибегут и отнимут. Рита стояла рядом, куталась в свой дешёвенький пуховик и улыбалась.

Перед тем как уйти, женщина вдруг схватила её за руку, рука была холодная, но хватка крепкая.

— Ты очень добрая. Тебе повезёт в жизни. За то, что мне помогла, бог отблагодарит. Купи обязательно сегодня лотерейный билетик. Вот увидишь, повезёт.

Рита усмехнулась, но на обратном пути всё же зашла в киоск и купила. Сто рублей. Хотя в кармане лежало всего пятьсот… Всё равно — мелочь.

Она шла на работу, и внутри у неё разливалось невероятное тепло. Не от шаурмы, не от куртки. От того, что она сделала. Сделала сама, пересилив свой стыд и страх.

«И правда, всё будет хорошо!»

Через два дня начальник, который никогда не замечал, её серую и неприметную, вдруг вызвал её к себе. Даже имя оказывается помнит…

— Рита, тут одни бездельники кругом, а я вижу, что ты среди них самая ответственная, заявок больше всех оформила. Умница. Я в соседний отдел перехожу, хочу вас с собой позвать. Там и зарплата чуть выше и график удобнее. Хотите?

Она хотела. Ещё как хотела. Это же рост, чуточку больше денег, график такой удобный… Она вышла совершенно счастливая из кабинета и первым делом захотела найти дворницу. Поблагодарить, обнять. Рассказать, что та была права.

Но на месте женщины стоял крепкий мужчина в спецовке, равнодушно сгребал листву и не поднимал головы. Рита с надеждой подошла к нему.

— А где та женщина, которая здесь работала?

Мужчина был не слишком разговорчив, недовольно буркнул в ответ.

— Не знаю. Не было тут никого.

— Как не было? Я же каждый день…

— Сказал, значит не было. Я тут второй месяц работаю.

Рита пожала плечами. Может, показалось? Может, ей всё приснилось?

Но куртка в кладовой исчезла. И шаурма была точно, она даже запах этот помнит, яркий, чесночный..

Она достала из сумки лотерейный билет, проверила. Вот же он — и купила она его неспроста. Кстати, розыгрыш был вчера. Рита решила проверить его, пока помнит. Проверила и засмеялась от радости.

Выигрыш — триста пятьдесят рублей.

Ровно столько, чтобы купить себе любимый кофе и посидеть в кафе у окна.

Она так и сделала. Деловито заказала большой капучино, важно села у стекла. За окном светило солнце, морозный воздух искрился, люди шли по своим делам, спешили, кутались, как ни странно — улыбались. Почему она раньше этого не замечала?

Рита смотрела на них и думала — как хорошо, что в мире есть добрые дела, которые ничего не стоят. И как хорошо, что они возвращаются, не деньгами даже, а вот таким теплом, ласковым, смешливым…

Она отпила кофе. Солнце светило прямо в лицо.

И всё действительно было хорошо.

Плед

Миле уже шестьдесят. Она живёт одна в небольшой квартире, которую когда-то купила сама уже после того, как всё рухнуло. Дочь Алёна приезжает изредка, но тепла между ними нет, разные по характеру, да и упрекает она маму, мол, лишила ты меня и папки, и сестры… Мила соглашаясь, кивает головой, обреченно так, но уже без слёз…

Мила по утрам пьёт чай из кружки с трещиной, той самой, которую Андрей когда-то привёз из командировки. Других кружек у неё полно, целый сервант, но она берёт именно эту. Потому что трещина напоминает ей — всё хорошее когда-то может разбиться…

Подруги по возрасту собираются на лавочке, некоторые обсуждают бывших мужей. Кто-то клянёт своего за пьянство, кто-то за побои, кто-то за то, что ушёл к молодой.

Мила молчит.

— А ты чего? Твой-то, небось, тоже козёл был? Бросил вас с дочкой…

Мила качает головой.

— Не был он козлом. Он самый лучший был.

Подруги не верят, переглядываются, с сарказмом ухмыляются. Думают, Мила врёт, чтобы себя в лучшем свете показать, выкобенивается…

А она сразу вспоминает, как Андрей вставал по ночам к маленькой Лёльке, дочке, от первого брака, укачивал её, когда та плакала. Как он варил ей манную кашу без комочков, потому что только так Лёлька соглашалась есть. Как он приходил с работы уставший, злой, но увидев Милку менялся сразу, целовал в макушку…

Мила так и не встретила никого лучше него. А сейчас уже и подавно не встретит.

Его не винит ни капельки… Иногда себя винит, ругает, а его нет… Ночами, когда не спится, прокручивает тот разговор. Тот самый, когда слова вылетели и уже не вернёшь ничего назад…