Холодный мрамор и золотые сердца

Михаил Мясников

ISBN 978-5-0070-5466-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Часть 1

Эвелин Харпер ненавидела химию. Не сам предмет — формулы и реакции всегда давались ей на удивление легко, словно её мозг был создан для того, чтобы разгадывать тайны атомов. Она ненавидела атмосферу в кабинете мистера Хоторна. Здесь, под высокими сводами старинного здания, где пахло мелом и реактивами, социальное неравенство школы «Блэквуд» ощущалось острее всего.

Эви сидела за лабораторным столом в самом дальнем углу, намеренно выбрав место подальше от «элиты». Она разложила перед собой потрепанный учебник, тетрадь в простой клетку и дешевую ручку. Напротив неё, за соседним столом, расположилась Виктория Леннокс со своей свитой. Их стол сиял. Идеально ровные стопки тетрадей с золотым тиснением, ручки «Монблан», планшеты последней модели. Эви невольно коснулась пальцем заусенца на большом пальце — след от вчерашней уборки, когда она помогала маме мыть полы в клинике.

— Мисс Харпер, — голос мистера Хоторна, сухой и скрипучий, как осенний лист, заставил её вздрогнуть. — Я вижу, вы снова решили изучать структуру бензольного кольца в одиночестве. У нас сегодня практическая работа в парах. Я разбил класс на команды.

По классу прокатился смешок. Эви почувствовала, как щеки начинают гореть. — Сэр, я… я справлюсь сама, — начала она, но учитель уже отвернулся к доске. — Нет, мисс Харпер. В науке важна коллаборация. Вы будете работать с… — он пробежал глазами по списку, — …мистером Кроссом.

Себастьян Кросс, сидевший в центре класса в окружении своих товарищей по команде по регби, лениво поднял голову от телефона. Его взгляд скользнул по Эви, задержался на её старом свитере с чуть растянутыми манжетами и вернулся к экрану смартфона. — Отлично, сэр, — протянул он с той интонацией, которая могла означать что угодно: от искреннего энтузиазма до смертной скуки.

Эви сглотнула комок в горле и начала собирать свои вещи. Перемещение из угла в центр класса под перекрестным огнем взглядов ощущалось как публичная казнь. Она чувствовала на себе липкие взгляды Виктории, которая уже что-то шептала на ухо своей соседке, прикрывая рот ладонью.

Когда Эви подошла к столу Себастьяна, он даже не сдвинулся, чтобы освободить ей место на скамье. Ей пришлось стоять рядом, чувствуя себя просительницей у трона короля. — Привет, — тихо сказала она, опуская сумку на пол. Себастьян посмотрел на неё снизу вверх. В его глазах не было ни насмешки, ни презрения — лишь холодное любопытство. — Привет. Ты ведь та самая… гранти? — он произнес это слово без злобы, просто констатируя факт. Эви выпрямила спину. Её внутренняя сила, закаленная годами насмешек, подняла голову. — Меня зовут Эвелин. И да, я учусь здесь по гранту. Это что-то меняет?

Себастьян хмыкнул и откинулся на спинку стула. Он был огромен по сравнению с ней, его плечи занимали половину пространства стола. — Нет. Абсолютно ничего. Просто ты единственная в школе, кто носит вещи из благотворительного магазина с таким видом, будто это «Шанель». Это… забавно.

Эви вспыхнула от гнева и обиды одновременно. — Я не просила твоего мнения о моей одежде. — А я его и не высказывал. Я просто заметил факт. Ты злишься? Почему? Потому что я сказал правду?

В этот момент к их столу подошли двое. Эви узнала их мгновенно: Лео Фитцджеральд и Александр Ван Кройц. Лео держал в руках планшет с какими-то сложными графиками, а Алекс просто стоял, засунув руки в карманы идеально скроенных брюк, и наблюдал за сценой с отстраненным интересом аристократа на скачках.

— Проблемы? — голос Алекса был низким и бархатным, но в нём звенел металл. Себастьян закатил глаза: — Нет, Алекс. Мы тут обсуждаем благотворительность и моду.

Лео, не обращая внимания на пикировку друзей, перевел взгляд на Эви. Его глаза за стеклами очков казались огромными и очень внимательными. — Вы Эвелин Харпер? С курса углубленной физики? Я видел ваши расчеты по квантовой механике в журнале работ. Там была ошибка в третьей строке формулы Дирака.

Эви опешила. Никто никогда не обсуждал её работы так… прямо. — Да, я… я знаю. Я перепутала спиновый оператор. Исправила позже, но не успела отправить новую версию до дедлайна журнала.

Лео улыбнулся — впервые за всё время она увидела на его лице искреннюю эмоцию. — Это была интересная ошибка. Она привела к парадоксальному выводу о туннелировании частиц. Я даже сохранил твои черновики для вдохновения. У тебя нестандартное мышление.

В этот момент Эви забыла о том, что стоит посреди класса как на витрине. Забыл об этом и Себастьян, удивленно глядя на своего друга-гения. Алекс же лишь слегка изогнул бровь, словно эта информация о «гранти» была для него неожиданным открытием.

Атмосфера изменилась. Напряжение спало, уступив место чему-то другому — странному чувству общности этих четырех человек у одного стола.

— Так что там с бензолом? — Себастьян хлопнул ладонью по столу, возвращая всех к реальности урока. Он подвинулся, наконец освобождая место для Эви. — Садись уже. Нам нужно смешать серную кислоту с чем-то там… Хоторн убьет нас, если мы взорвем колбу из-за твоей медлительности.

Эви села рядом с ним, чувствуя тепло его тела через тонкую ткань рубашки (которая явно стоила больше всей её школьной формы). Алекс придвинул свой стул ближе к Лео, замыкая круг вокруг их стола. Они оказались отрезаны от остального класса невидимой стеной.

Лео начал быстро объяснять ход эксперимента, чертя схемы прямо на полях тетради Эви своей дорогой ручкой (она даже не знала таких марок). Себастьян следил за показаниями весов с точностью хирурга, хотя все привыкли считать его лишь грубой силой. А Алекс… Алекс просто сидел рядом, и его присутствие ощущалось физически. Он не говорил о химии. Он смотрел на то, как Себастьян аккуратно переливает реактивы, как Лео поправляет очки трясущимися от волнения пальцами (он всегда волновался перед практикой), и как Эви записывает наблюдения четким каллиграфическим почерком.

Когда прозвенел звонок, знаменуя конец урока, они остались сидеть еще минуту. Никто не спешил уходить. Виктория проплыла мимо их стола, бросив на Эви взгляд, полный такой концентрированной ненависти и зависти, что им можно было бы травить крыс.

Эви начала собирать свои вещи обратно в сумку — старую, потертую сумку из кожзама. — Подожди секунду, — голос Алекса заставил её замереть. Он достал из внутреннего кармана пиджака тонкий кожаный бумажник и извлек оттуда визитную карточку своего личного ассистента или юриста — Эви не успела разглядеть. — Завтра у тебя физкультура после обеда?

К четырем часам дня, когда уроки в «Блэквуде» давно закончились, Эвелин уже стояла на пороге своего дома. Это был небольшой таунхаус в ряду точно таких же кирпичных домов, с крошечным палисадником, где её отец, Джеймс Харпер, с маниакальным упорством пытался вырастить розы. Сейчас, в конце октября, они выглядели жалко, но отец всё равно укутывал их на зиму старыми одеялами.

Эви толкнула входную дверь. В нос тут же ударил самый лучший запах на свете — запах жареного лука и чего-то мясного. Её желудок предательски заурчал. В школе на обед подавали пресную куриную грудку и водянистые овощи, а здесь, дома, всегда была настоящая еда.

— Мам? Пап? Я пришла! — крикнула она, сбрасывая тяжелые ботинки.

Из кухни выглянула Сара Харпер. Её лицо, обычно бледное от усталости после ночных смен в больнице, осветилось улыбкой. На ней был старый фартук в мелкий цветочек, а в руках она держала деревянную ложку, с которой капал густой соус. — Эви! Детка! Как прошел день? Снимай эту жуткую форму, я положу тебе двойную порцию. У нас сегодня рагу.

Эви улыбнулась в ответ и крепко обняла мать. От Сары пахло домом, корицей и лекарствами — этот запах Эви любила больше любых французских духов. — День был… странный, мам. Но рагу — это божественно.

Она прошла на кухню, где за столом уже сидел её отец. Джеймс Харпер был крупным мужчиной с руками, которые привыкли к тяжелому труду. На его щеке темнело пятно машинного масла — видимо, чинил что-то из старых машин в гараже после работы. Он отложил в сторону газету «Дейли Миррор» и широко улыбнулся дочери. — Привет, принцесса. Как там твои аристократы? Не задирают нос?

Эви закатила глаза и села напротив него. Отец всегда называл учеников «Блэквуда» «аристократами», хотя среди них не было ни одного настоящего лорда. — Пап, ну какие аристократы? Просто… богатые дети. Сегодня на химии нас посадили вместе с Себастьяном Кроссом.

Отец хмыкнул и подвинул к ней корзинку с хлебом. — Это тот здоровяк? Футболист? Видел его по телеку. Бьет по мячу так, что искры летят. Надеюсь, он не распускает руки?

— Пап! — Эви рассмеялась, чувствуя, как краснеет. — Он не распускает руки. Он… молчаливый.

Сара поставила перед каждым по глубокой тарелке с дымящимся рагу. — Молчаливый — это хорошо. Болтуны хуже всего. А кто ещё был?

Эви помешала ложкой густую подливу. Она не знала, как рассказать родителям о том, что произошло на уроке и после него. О том, как Лео похвалил её ошибку в расчетах, или о том, как Алекс предложил ей новую форму. Это казалось чем-то из другой вселенной. — Ещё Лео Фитцджеральд и Александр Ван Кройц.

Отец присвистнул: — Ван Кройц? Серьезно? Это же те самые банкиры? У них денег больше, чем у всей нашей улицы за сто лет.

— Папа! — Эви укоризненно посмотрела на него. — Ты же знаешь, я не из-за этого…

— Я знаю, дочка, знаю, — он потрепал её по руке своей огромной ладонью. — Я просто удивляюсь. Три самых завидных парня школы обратили внимание на мою девочку. Гордость берет.

Эви опустила глаза в тарелку. Гордость — это последнее, что она чувствовала. Она чувствовала себя самозванкой. — Они просто… помогли мне с опытом. И всё.

Сара села рядом и накрыла своей ладонью руку дочери. — Послушай меня внимательно, Эвелин Джейн Харпер. Я знаю этот взгляд. Ты думаешь, что не заслуживаешь этого внимания? Что ты им не ровня?

Эви кивнула, не поднимая глаз. — Ты помнишь, что я тебе всегда говорила? Красота — это не платье от кутюр или дорогая сумка. Красота — это то, как ты держишь спину прямо, когда весь мир пытается тебя согнуть. Это твой ум и твоя доброта. У тебя есть то, чего нет у этих богатых девочек — стержень. Они это видят.

Джеймс кивнул, соглашаясь с женой: — Твоя мама права. И потом… Ты видела их лица? Особенно этого Алекса? Он смотрит на тебя так, будто ты загадка века. А этот умник Лео? Он же гений! Для таких людей статус — это скучно. Им нужна пища для ума и души.

Эви наконец подняла голову и посмотрела на родителей. Её отец в своей старой фланелевой рубашке и мать в домашнем платье были для неё самыми красивыми людьми на свете. — А если я всё испорчу? Если я выберу не того? Или… если они просто играют со мной?

Сара сжала её руку крепче: — Тогда ты придешь домой вот к этому рагу и этому ворчуну (она кивнула на Джеймса), и мы вместе посмеемся над их глупостью. Но я почему-то думаю… я чувствую материнским сердцем… что эти мальчики не похожи на пустышек из школы.

Они поужинали в уютной тишине кухни, прерываемой лишь звоном ложек о тарелки и редкими репликами отца о погоде или политике. Здесь не было пафоса «Блэквуда», но была любовь — простая, безусловная и теплая.

Позже вечером Эви сидела в своей маленькой комнате под самой крышей и делала уроки при свете настольной лампы. Из окна дуло холодом октябрьской ночи. Она достала из кармана юбки визитную карточку Алекса Ван Кройца. Белый прямоугольник казался инородным телом в её простом мире: выцветшие обои в цветочек, старый письменный стол из ИКЕА (купленный с рук), стопка библиотечных книг по физике.

Она провела пальцем по тисненым буквам имени и фамилии. «Инвестиция в комфорт учебного процесса». Это звучало так… высокомерно и так заботливо одновременно.

Внизу скрипнула половица — родители проверяли, легла ли она спать. Эви улыбнулась и спрятала карточку под стопку тетрадей с конспектами по органической химии. Она не стала звонить курьеру сегодня. Но она знала одно: завтра она пойдет в школу с высоко поднятой головой не потому, что у неё есть дорогие вещи или богатые друзья, а потому что за её спиной стоит эта маленькая кухня с запахом жареного лука и два человека, которые любят её просто за то, что она есть. И этого у неё никто не сможет отнять — ни Виктория Леннокс со всей её злобой, ни даже трое самых красивых парней Англии вместе взятые.

Эвелин сидела на кухне, подперев подбородок ладонью, и наблюдала за матерью. Сара Харпер, вернувшаяся с ночной смены в больнице, не выглядела уставшей в привычном смысле этого слова. Она выглядела… светящейся. Словно внутри неё горела маленькая, но очень яркая лампочка, которую не могли погасить ни двенадцать часов на ногах, ни вид чужой боли.

Сара поставила на плиту турку с кофе — настоящий, свежемолотый, который они позволяли себе только по выходным. Запах поплыл по кухне, смешиваясь с ароматом свежего хлеба из пекарни за углом.

— Мам, тебе нужно поспать, — тихо сказала Эви. — Ты же с ног валишься.

Сара обернулась и улыбнулась той самой улыбкой, от которой у Эви всегда теплело на душе. В этой улыбке не было ни капли фальши или снисхождения. — Я посплю. Обязательно. Но сначала я хочу услышать всё. Про этих мальчиков. Про школу. Про то, почему ты сегодня пришла такая задумчивая.

Эви вздохнула и опустила глаза в чашку с чаем. — Это сложно, мам. Они… другие. Не такие, как все эти снобы из «Блэквуда». Но я всё равно чувствую себя самозванкой. Особенно рядом с Алексом.

Сара села напротив неё, пододвинув к дочери тарелку с тостами. — Расскажи мне про Алекса. Что в нём такого… пугающего?

Эви задумалась, подбирая слова. — Он как… как ледяная скульптура. Идеальный, холодный, безупречный. Он предложил мне новую спортивную форму. Просто так. Курьером.

Сара замерла, не донеся чашку до губ. — Ого. Это… щедро. Или это была подачка?

— Я не знаю! — Эви всплеснула руками. — В этом и проблема! В школе все решат, что я продалась за шмотки. А он… он смотрел на меня так, будто я какая-то диковинная бабочка под стеклом. Изучал.

Сара мягко накрыла руку дочери своей ладонью. — Послушай меня, родная. Я знаю таких людей, как этот Алекс. Я вижу их каждый день в больнице. Богатство может заморозить сердце похлеще любого льда. Но иногда… иногда под этой коркой скрывается человек, которому просто страшно быть живым по-настоящему.

Эви удивленно посмотрела на мать. — Ты думаешь, он боится?

— Уверена. Быть Ван Кройцем — это не привилегия, это клетка с золотыми прутьями. От тебя ждут определенного поведения, определенных поступков. Ты не можешь просто быть собой. Ты должен быть продолжением бренда семьи.

Эви молчала, переваривая услышанное. Она никогда не смотрела на это с такой стороны.

— А почему ты так думаешь? Ты же просто медсестра в терапии.

Сара рассмеялась тихим, грудным смехом. — Медсестра? Эви, я работаю в больнице уже пятнадцать лет. Я вижу людей в моменты их самой большой слабости и самой большой силы. Когда у миллионера случается инфаркт или когда его ребенок попадает в аварию, деньги не значат ничего. Они лежат на койке такие же голые и напуганные, как и все остальные.

Она сделала глоток кофе и посмотрела на дочь очень серьезно. — Я ценю свою работу не за зарплату или статус. Я ценю её за уроки человечности. За то, что она научила меня видеть суть вещей.

Эви вдруг поняла то, что всегда знала подсознательно: её мама была самым мудрым человеком в её жизни, мудрее всех профессоров «Блэквуда» вместе взятых. — Мам… а ты никогда не жалела? Ну… что мы небогатые? Что ты работаешь ночами?

Сара встала из-за стола, подошла к дочери и обняла её сзади за плечи, положив подбородок ей на макушку. — Никогда. Ни единой секунды. Знаешь, что самое дорогое в мире? Время и внимание. У нас может не быть денег на личного водителя или отдых на Мальдивах, но у нас есть друг для друга всё время мира.

Она отстранилась и заглянула Эви в глаза. — Твой отец работает руками до мозолей, чтобы ты могла учиться там, где учатся дети лордов и банкиров. А я… я работаю ночами не потому, что мы бедные. Я работаю ночами потому, что там я спасаю жизни. И когда я прихожу домой утром, уставшая до смерти, но зная, что сегодня кто-то не умер благодаря мне — я чувствую себя богаче всех Ван Кройцев на свете.

Сара выпрямилась и хитро прищурилась: — А теперь представь лицо Виктории Леннокс, если она узнает, что ты дружишь с её принцем не потому, что он богат, а потому что ты сама по себе — личность? Что ты умнее их всех вместе взятых? Что у тебя есть то, чего нет у неё — душа?

Эви почувствовала, как внутри неё разгорается огонек уверенности — тот самый огонек, который всегда зажигала в ней мать. — Она лопнет от злости.

— Вот именно! — Сара рассмеялась и снова обняла дочь. — Так что выбрось из головы мысли о самозванстве. Ты — Эвелин Харпер. Дочь механика и медсестры. И поверь мне, девочка моя: когда эти мальчики узнают тебя настоящую так же хорошо, как знаю я… они потеряют голову окончательно.

Сара поцеловала дочь в лоб и встала: — А теперь я пойду спать. И ты тоже ложись пораньше. Завтра новый день в этом вашем серпентарии «Блэквуда». И я хочу знать все сплетни!

Оставшись одна на кухне, Эвелин долго смотрела на остывшую чашку чая. Слова матери эхом отдавались в голове: «У тебя есть то, чего нет у неё — душа». Впервые за всё время пребывания в элитной школе Эви почувствовала не страх или неуверенность, а тихую силу.

Она достала визитку Алекса из-под тетрадей и положила её на видное место — на холодильник, прикрепив магнитом в виде смешного котенка (подарок мамы на прошлое Рождество). Она не позвонила курьеру вчера вечером из гордости. Но сегодня она позвонит ему утром — из уважения к себе и к той невероятной женщине, которая научила её этому уважению.

Эвелин лежала в своей кровати, глядя в потолок. За окном завывал ветер, но в комнате было тепло и уютно. Визитка Алекса, прикрепленная к холодильнику магнитом-котенком, словно излучала слабое свечение, притягивая её взгляд даже отсюда. Разговор с мамой не просто успокоил её — он перекроил её внутреннее состояние, как хирург перекраивает ткань.

Она всегда считала свою «простоту» недостатком. Одежда из секонд-хенда, отсутствие модного телефона, необходимость работать летом — всё это в стенах «Блэквуда» казалось ей клеймом. Она привыкла сжиматься, стараться быть незаметной, чтобы не привлекать внимания к своему социальному статусу. Она была объектом наблюдения: над ней смеялись, её жалели или презирали.

Но слова Сары о том, что она — личность с душой и стержнем, заставили Эви взглянуть на ситуацию под другим углом. Это было похоже на физический закон: эффект наблюдателя. В квантовой механике сам факт наблюдения меняет поведение частицы. Что, если применить это к жизни?

«Я всю жизнь позволяла им смотреть на меня свысока», — думала Эви, переворачиваясь на бок и обнимая подушку. «Я принимала их правила игры. Я думала, что должна стать похожей на них, чтобы меня приняли».

Внезапно её осенило. А что, если… она не должна? Что, если её сила именно в том, что она — другая? Не ледяная скульптура, как Алекс, а живой человек. Не просто груда мышц и тестостерона, как Себастьян, а человек с эмпатией. Не ходячий калькулятор, как Лео, а творец?

Эви резко села на кровати. Сердце колотилось не от страха, а от внезапного озарения. «Я — Эвелин Харпер. Я — дочь женщины, которая спасает жизни по ночам и готовит лучшее рагу в Лондоне. Я — внучка женщины, которая пережила войну и научила мою маму быть сильной. Я не самозванка. Я — это я».

Эта мысль была настолько простой и настолько мощной, что у неё перехватило дыхание. Она поняла: проблема была не в том, что она бедная. Проблема была в том, что она стыдилась этого и позволяла этому стыду управлять её поведением.

Она вспомнила взгляд Алекса. Он не смотрел на неё с жалостью к её старой форме. Он смотрел с интересом. Как ученый на неизученный феномен. Он видел в ней загадку. А Себастьян? Он заступился за неё не из жалости, а из чувства справедливости — это было в его природе бойца. А Лео… Лео увидел в её ошибке потенциал для новой теории.

Они все видели в ней то, чего она сама в себе не замечала.

Эви встала и подошла к окну. Ветер трепал ветки старого дерева во дворе. «Я больше не буду прятаться», — прошептала она своему отражению в темном стекле. «Я буду собой. Сильной, умной Эвелин Харпер».

На следующее утро Эвелин проснулась с совершенно другим настроением. Пока отец собирался на работу в гараж, а мама досыпала после ночной смены, Эви готовила себе завтрак. Она не суетилась, не спешила спрятаться в свою раковину.

В школу она надела ту же форму — да, немного поношенную, но идеально чистую и выглаженную. Но сегодня она несла её иначе. Её спина была прямой, подбородок поднят. Когда она вошла в ворота «Блэквуда», привычный шепоток за спиной («гранти», «посмотрите на её туфли») не заставил её опустить голову.

Она шла по коридору к своему шкафчику, когда дорогу ей преградила Виктория Леннокс со своей свитой. — О, смотрите-ка, кто идет! — пропела Виктория, картинно прижимая к груди свой дизайнерский рюкзак. — Наша Золушка вернулась с бала? Или ты всё ещё ждешь фею-крестную?

Эви остановилась прямо перед ней. Раньше она бы попыталась обойти их или пробормотать извинения. Но сегодня всё было иначе. Она посмотрела Виктории прямо в глаза и спокойно улыбнулась. — Доброе утро, Виктория. Прекрасное кашемировое пальто. Оно новое? Должно быть, стоит целое состояние.

Виктория опешила от такой наглости. — Что? Да… Да как ты смеешь… — Я просто хотела сделать комплимент твоему вкусу, — перебила её Эви всё с той же вежливой улыбкой. — В отличие от тебя, я знаю цену деньгам. Мои родители работают за каждый фунт. Твои, видимо, просто нажимают кнопку «печать» в банке.

Вокруг начали собираться зеваки. Виктория покраснела от ярости. — Ты… ты никто! Ты здесь на птичьих правах!

Эфи пожала плечами и достала из сумки учебник физики. — Возможно. Но я хотя бы знаю второй закон термодинамики и могу отличить серную кислоту от соляной без помощи ассистента по химии. А ты?

С этими словами она просто обошла застывшую Викторию и пошла дальше по коридору.

Внутри у неё всё дрожало от адреналина, но это было приятное чувство. Она только что нарушила главное правило выживания в «Блэквуде» — она дала отпор королеве улья публично и безжалостно.

Первым уроком была математика у мистера Фитцджеральда (отца Лео), но Эви знала расписание троицы: сейчас у них окно перед биологией в другом крыле здания. Она свернула за угол и увидела их у окна. Себастьян подпирал стену, играя желваками и глядя в телефон (вероятно, читал новости спорта). Алекс стоял рядом с ним абсолютно неподвижно, словно статуя самому себе. А Лео нервно ходил туда-сюда, бормоча что-то себе под нос и размахивая руками так, будто решал уравнение прямо в воздухе.

Заметив Эви, все трое замерли. Себастьян удивленно приподнял бровь: он явно не ожидал увидеть её здесь так рано и без сопровождения толпы хихикающих девиц. Алекс медленно повернул голову. Его взгляд скользнул по её лицу, фигуре… и остановился на глазах. В его холодных серых глазах промелькнуло что-то похожее на одобрение или узнавание. Лео же просто замер с открытым ртом и выпученными глазами за стеклами очков.

Эви подошла к ним вплотную и остановилась. — Привет, — сказала она просто.

Себастьян хмыкнул: — Привет. Слышал краем уха шум в восточном крыле. Это ты так… общалась с Викторией?

Эви усмехнулась уголком губ: — Можно и так сказать. Я просто объяснила ей разницу между активами и интеллектом.

Алекс едва заметно улыбнулся — это было похоже на трещину во льду: — Интригующе звучит.

Лео наконец пришел в себя: — Ты… ты потрясающая! То есть… я хотел сказать… это было смело! Очень смело! Я бы так не смог!

Эви посмотрела на них по очереди: на мощного Себастьяна, на гениального Лео и на безупречного Алекса. Она больше не чувствовала себя ниже их или недостойной их внимания. Она поняла главное: они были интересны ей именно потому, что они были разными частями одного сложного механизма под названием «мир». И теперь она сама становилась частью этого механизма не как деталь-заменитель, а как уникальный элемент со своим собственным кодом доступа.

Холодный мрамор и золотые сердца Михаил Мясников

Часть 1

Холодный мрамор и золотые сердца

Михаил Мясников

Холодный мрамор и золотые сердца

Полная версия

Другие книги автора: