Про жизнь, про слёзы, про любовь
Любовь Гурьева

ISBN 978-5-0064-7970-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Уходят люди… Их не возвратить.

Их тайные миры не возродить.

И каждый раз мне хочется опять

от этой невозвратности кричать. Евгений Евтушенко

Сёстры

– Све-е-еточка, Све-е-еточка! Бе-бе-бе-бе-бе-бе!..

Блямс! – Томкин портфель взлетел к потолку, по пути выплёвывая из себя все внутренности, и, спикировав на широкий подоконник, звякнул металлическим уголком о стекло. Ещё бы чуток и как раз в «ваньку мокрого» угодил. Уж тогда бы ей угла не миновать. А виновата она, что ли, что ей портфель купили? Был бы ранец, как у Светочки, она бы тоже его берегла. Но летом к школе в их посёлок завезли только такие портфели, вот и ходят все первоклашки с одинаковыми оранжево-крокодиловыми квадратами. У Томки в классе только у одной девчонки розовый ранец с ну-погодишным зайцем, ей бабушка из города привезла…

– Что там такое, Томка? Люську разбудишь. В угол захотела? – раздался из кухни сердитый голос матери. Томка насторожилась: нет, мать не видела её броска, она продолжала громыхать посудой за большой голландской печкой.

– Бе-бе-бе! – уже потише передразнила Томка, высунув свой острый язычок. – Мамиха-карамиха!

Однако книжки и тетрадки, разметавшиеся по всей комнате, быстро подобрала и сложила на столе. Покривлявшись ещё немного в сторону двери, нехотя открыла букварь на страничке, где «ма-ма мы-ла ра-му».

До школы Тамара читать не умела, и это тоже было поводом для взрослых ставить ей в пример старшую сестру, которая научилась читать в пять лет и с тех пор всё время ходила с книжкой. Она и Томку хотела научить, да та отказалась. Зачем тогда в школу ходить? Уж за десять-то лет всяко читать и писать научишься.

Простым карандашом Тома дорисовала букварной маме две косы с бантиками. Нет, бантики надо красные. Как у Светки. Оглянувшись на дверь, из Светочкиного ранца – прежде погладила его и завистливо вздохнула: красивый какой, как новенький! – достала фломастер. Свои она давно потеряла, но матери сказать боялась. Опять будет выговаривать: «Вот почему у тебя, Томка, всё не как у людей? Почему Светочка ничего не теряет?»

– Све-е-еточка, Све-е-еточка! Бе-бе-бе-бе-бе-бе! – опять завелась Томка и, со злостью переломив красный фломастер, схватилась за зелёный. За этим занятием мать её и застала.

Стоя в углу, Томка отковыривала штукатурку и бросала ошмётки в цветочные горшки. Да и никакие не горшки это были. Мать связала крючком смешные белые юбочки и надела их на жестянки из-под повидла, в которых сидели разлапистые герани, фикусы и «мокрые ваньки».

– Ну, хромоногий, ну, быстрее же! – Томка нетерпеливо всматривалась в круглое лицо потрёпанного будильника, потерявшего ногу из-за своей настойчивости при побудке отца с тяжёлым похмельем.

Дзззинннь!

От звонка в дверь Люся вздрогнула: даже незваные гости сначала заявляли о себе по домофону.

– В глазок посмотри, – командирский голос мужа прозвучал одновременно с лязгом задвижки, Люся была торопыгой.

– Томка?! – удивилась-обрадовалась Люся. – Что стряслось, Томка? Ты откуда?

Люся с тревогой смотрела на сестру и не узнавала её. Тамара всегда выглядела подтянутой. Люся ни разу не видела, чтобы она вышла на улицу без макияжа. Сейчас же перед ней стояла поникшая женщина, похожая на раненую птицу: стриженая голова на тонкой шее склонилась вправо, под глазами тёмные круги, усиленные размазанной по лицу тушью.

– Приехала вот, – Тамара неловко ткнулась Люсе в плечо и вдруг крепко обняла её. От неожиданной ласки обычно суровой сестры Люся, у которой с детства были «слёзки на колёсках», заплакала.

– Ну, что у вас тут, сестрички? Хоть дверь-то закройте. Здравствуй, Тамара, проходи давай, – весёлым голосом Лёня явно пытался разрядить обстановку, – А ты, Люсь, чаю бы поставила, что ли. Или винца какого достань. Сестра ж приехала…

– Я к вам, это… не знаю, на сколько… – Тома провела рукой по глазам, размазывая остатки туши. – Не прогоните?

– Да о чём ты говоришь? Давай проходи на кухню. Будь как дома…

– … да не забывай, что в гостях, – тихо продолжила Тома и, улыбнувшись, пояснила, – Так наша бабушка говорила.

– Ну-ну, всё нормально! – Леонид, поймав глазами взгляд жены, вопросительно поднял брови: что, мол, случилось? Люся пожала плечами: не знаю.

Чаепитие обстановку не разрядило. Тамара молча смотрела в свою чашку, забывая сделать глоток, а у Люси как будто слёзный краник открылся: время от времени она быстро проводила салфеткой по щеке. Устав безрезультатно развлекать жену и свояченицу, Лёня допил чай и вышел из кухни. Сёстры остались одни.

Люся видела, что у Томы что-то случилось, однако расспрашивать не решалась. Тамара, в свою очередь, понимала, что должна как-то объяснить свой неожиданный приезд, но подходящих слов, чтобы начать, не находила…

– Знаешь, Люсь, – заговорила наконец, – бабушку я часто вспоминать стала. И всех нас в детстве. Вот сейчас я как будто опять в баньку убежала вместе со всеми. Помнишь, как бабушка нас там от отца прятала?

Угол между окном и дверью в комнате, считавшейся детской и бабушкиной, был местом отбытия наказания для всех сестёр, но чаще всего там стояла Томка. Как-то раз часа два простояла – мать просто забыла про неё. Хорошо, что Света принесла ей втихаря кусок хлеба с маслом, а потом ещё постояла вместо неё, пока Томка сбегала в уборную. С тех пор мать, когда наказывала дочку, завела моду ставить перед ней будильник, чтобы по его звонку Томка сама могла выйти из «заключения».

Срок её стояния подходил к концу, но стрелка двигалась всё медленнее, а на последней минуте совсем остановилась…

– Томка, – влетела в комнату испуганная Люська, – бежи скорее в огород, бабушка велела. Папка пьяный домой идёт…

Не дослушав сестричку, Томка стриганула из дома. Отца она пуще всего боялась. Трезвый он был хмурым и молчаливым и всё время книжки читал. А пьяному на глаза лучше не попадаться. В воскресенье тётя Ира не доглядела, так у Томки до сих пор плечо побаливает.

Тётя Ира жила за стенкой. Вечерами она сидела у окна, выходящего на дорогу, и ждала с работы своего мужа дядю Витю. Завидев высокую худую фигуру Томкиного отца, прихрамывающего и шатающегося из стороны в сторону, тётя Ира громко стучала в стенку. Пьяного отца боялись все, даже соседи. Он мог схватиться за ружьё и начать палить из окна. А больше всего его боялась Томка: под пьяную руку отец её лупил. Только её, Томку, и лупил. А Светочку свою любимую ни разу не стукнул. И Люську тоже не бил. Но Люська всё равно отца боялась, даже когда была совсем маленькой. Как он на Томку закричит, у малышки губёнки сразу синеют и трясутся, и бабушка её тут же уводила в огород. И Томка за ними бежала. А мать всегда ещё раньше пряталась – сразу после тёти Ириного стука в стенку и убегала. Потому что уж мамушке-то первой всегда доставалось.

За огородом у них стояла банька – кособокая избушка из почерневших от сажи брёвен, сколоченная отцом сикось-накось, как говорила бабушка. Там они и прятались. Электричества в бане не было, в предбаннике под лавкой стояла керосиновая лампа. Однако, когда там скрывались от отца, свет зажигать боялись. На гвоздях висели старые тулупы и какие-то тряпки, в них можно было завернуться и переждать «грозу». Иной раз девчонки прямо на полках и засыпали, и тогда бабушка, чтобы не будить их, оставалась с ними до утра.

Отец никогда не пытался их разыскать или преследовать на улице, гонял он их только в доме. Видимо, выгнав семью, он уже чувствовал себя победителем, хозяином, а больше ему ничего и не надо было. Когда, накуролесившись вдоволь, отец заваливался спать, домочадцы выбирались из убежища.

Бывало, что отец приносил поллитру с собой и выпивал её дома, в такие дни он был весёлым, и никто никуда не бежал. Отец сидел за столом, на котором стоял стакан с водкой, лихо наяривал алюминиевыми ложками по своей коленке и красивым волнистым тенором затягивал:

«Отец мой Ленин, а мать Надежда Крупская,

А деда мой Калинин Михаил.

Мы жили весело в Москве на Красной площади…»

Томке нравилось слушать, как поёт отец, хотя открыто проявлять свой интерес она не решалась: слушала заливистое пение отца из своей комнаты.

Бабушка рассказывала девочкам, что отец «сидел в лагере». Внучки наперебой расспрашивали: как это – сидел? А в каком лагере? В летнем, что ли? А туда, что ли, больших тоже принимают? Или он, что ли, маленький был?

– Ну, вас, девки, – отмахивалась бабушка, – малы ещё. Смотрите, при нём чего не ляпните! Тише, – прислушивалась вдруг бабуля, – не Ира шумнула?

– Я часто думаю, Люсь, как хорошо, что у нас была бабушка. Если бы её не было, нам бы совсем плохо было…

Их бабушка – неграмотная деревенская женщина, ещё не старая, ей было в то время чуть за 50, была их щитом и мечом, их ангелом-хранителем. Она не боялась зятя и храбро бросалась на защиту своей единственной непутёвой дочери и, как могла, оберегала своих внучат. Со всеми своими вопросами, со всеми детскими радостями и бедами девчонки бежали к бабушке, и она им объясняла, рассказывала, убеждала, отговаривала. На своём, деревенском, не всегда понятном языке.

– Том, а я сейчас вспомнила, – Люся попыталась улыбнуться, – как ты у бабушки что-то про отца всё выспрашивала. Я хотела подслушать, да Светка меня прогнала. Уж я щипала её, царапала и даже укусила, но она всё равно меня из кухни утащила…

– Бабушка-а-а, а почему меня папка не любит? Светочку-то с Люськой лю-ю-юбит…

– Ну, дак ить… – бабушка стала рьяно помешивать в кастрюльке, стараясь увести разговор в сторону. – Ну вот, заболталась с тобой, чуть суп не уплыл…

– Ну, ба-а-абушка-а-а, ну почему-у-у? – Томка отступать не собиралась.

– Ну, дак… Почему… Потому что Светочка старшая, а Люська мала ещё. И походят они на него… Да кого он любит-то? – рассердилась вдруг бабушка, – Он и себя-то только по праздникам любит! Ты бежи, Томка, играй, недосуг мне с тобой тут. Да и мала ты ещё…

Томка нехотя отступила. Оглянувшись и прислушавшись, убедилась, что дома никого нет, и тихонько зашла в родительскую комнату.

Их щитковый дом представлял собой прямоугольник, разделённый на четыре квартиры: две входные двери с крылечками с одной, короткой, стороны прямоугольника, две – с противоположной. По длинной стороне прямоугольника шли окна: четыре окна двух квартир выходили на улицу, другие четыре смотрели в сторону леса. Когда соседняя квартира освободилась, отец вырубил в стене дверь, и теперь у них было целых четыре комнаты паровозиком, все окошки с видом на лес и два крыльца по разные стороны дома.

В комнате родителей у окна висело зеркало. Чтобы заглянуть в него, Томке пришлось подтащить табуретку и взобраться на неё. Из блестящего квадрата на Томку глянула веснушчатая мордашка с серыми глазами в пушистых ресничках и пухлыми губёшками, вытянутыми от усилия в трубочку. Собранные в пучок на макушке волосы-соломинки выбились из-под резинки и торчали в разные стороны. Бант развязался, и один его конец спадал на лоб. Не понравившись себе в зеркале, Томка спрыгнула с табуретки и опять побежала к бабушке на кухню:

– Бабушка, а что такое небаская?

– Небаская-то? Ну, не больно красивая, значит.

– А я, что ли, небаская?

– Кто тебе сказал?!

– Я слышала, как тётя Ира тебе говорила, что я у вас небаская.

– Дак слушай ты её больше! Тётю Иру-то… У неё девок-то нет, вот она и мелет чё ни попадя. – Бабушка распустила ленту, пригладила пятернёй Томкины вихры и завязала бант. – Да ты у нас, Томка, красавица! Стрясённая только…

Томка вприпрыжку понеслась на табуретку и стала вновь критически разглядывать в зеркале корчившую рожицы девчонку с нахмуренными бровями: нет, Светочка всё равно лучше. У неё две косы. И ленточки красивые, красные. И учится она на пятёрки. И отец её любит. А всё потому, что она старшая.

– Тома, а ты помнишь, как звали соседского мальчика, который утонул? Когда его хоронили, такой запах противный стоял: смесь тройного одеколона и хвои, до сих пор не переношу эти запахи. Потому и ёлку живую не люблю дома ставить…

– Томка-а-а, ну, То-о-омка! – Тома стояла на табуретке и внимательно вглядывалась в зеркало, не обращая внимания на Люсю, теребившую её за подол.

– Томка же! – Люся больно ущипнула сестру за ногу. – Пошли скорей на улицу, там уже Вовку хороняют.

Услышанная новость заглушила боль щипка. Соседский Вовка, Томкин одноклассник, утонул несколько дней назад. Его долго искали по всей Каме и нашли только вчера. Томка колобком скатилась со своего постамента и рванула на улицу.

Перед соседним домом собрался почти весь посёлок. В доме в голос выла Вовкина мать. Протолкнувшись в сени, Томка чуть не задохнулась от удушливого до тошноты запаха свежей хвои и одеколона, которым обильно поливали всё вокруг, чтобы хоть как-то заглушить смрад, идущий от Вовкиного полуразложившегося трупика.

Тётя Ира держала за руку Вовкину сестрёнку и, поглаживая другой рукой по кудлатой головёнке, приговаривала:

– Не плачь, Надёна, ты теперь старшая…

Вечно сопливая Надёна и не думала плакать, она с любопытством оглядывалась, наматывая на кулак зелёную верёвку и утирая руку о подол. Честно сказать, Надёна была даже рада, когда Вовка пропал. Он вечно колотил её по спине и заставлял сидеть дома с младшим братом. «Хоть бы его совсем не находили, – думала Надёна, – А то полежит, полежит в красном ящике, да как встанет да как ткнёт в спину».

– Томка, – обрадовавшись подружке, Надёна выдернула руку из тёти Ириной и, ткнувшись склизким носом Томке в ухо, зашептала – А Вовка правда больше не оживёт? Честно-честно? Тётя Ира сказала, что я теперь старшая. Теперь буду Петьку лупить.

Толпа, качнувшись, стала медленно подаваться из дома. Над головами плыл обтянутый красной тряпицей гроб – маленький, как будто не всамделишный. Из него свисали берёзовые ветки, еловые лапы и редкие полевые ромашки. Тётки вывели под руки Вовкину мать. Она была маленькая и смешная, как утица: спереди необъятных размеров грудь колесом, а сзади – такой же величины оттопыренная задница. Она уже не рыдала, а лишь судорожно и протяжно всхлипывала, из глаз, как будто стеклянных, тонкой струйкой безостановочно вытекали слёзы.

– И эта здесь! – оказавшаяся рядом бабушка, крепко державшая за руку Люсю, строго глянула на внучку. – Чё вы здесь потеряли? Отец увидит, прибьёт. Ну-ка, бери Люську и марш домой. Светочка дома, она вас накормит.

– Светочка, Светочка, – сложив губы куриной жопкой, начала было Тома, но замолчала. Бабушку дразнить ей не хотелось. Перехватив руку сестры, сердито потянула за собой. Люська стала было упираться и щипаться, но Томка наподдала ей разок, и та покорно пошла следом, размазывая по щекам слёзы.

– Тома, – боясь взглянуть на сестру, спросила Людмила, – а со Светочкой-то… это же в тот день случилось?

– Ага… – Тамара помолчала и вдруг посмотрела сестре прямо в глаза. – Люсь, это ведь я её…

Тёти Ирины слова, что теперь, когда Вовку похоронили, Надёна стала старшей, крепко засели в Тамариной голове. Весь вечер она тихо сидела у окна, подперев левую щёку рукой. Бабушка решила, что на неё так повлияла смерть Вовика, но Томка давно о нём забыла. В её бестолковой на учёбу, но сообразительной на шалости головёшке зарождалась не по-детски коварная идея.

– Только бы не уснуть раньше всех, – переживала Томка, выглядывая из-под одеяла в ожидании, когда сёстры угомонятся, и бабушка потушит свет. Родителей дома не было: у соседей на Вовкиных поминках уже орали пьяные песни.

Июньские вечера в северном посёлке на Каме светлые, темень занавешивала окошки только ближе к полуночи. Поэтому, когда в детско-бабушкиной комнате стало слышно лишь сонное сопенье, Томка вынырнула из-под одеяла, по привычке осторожно подоткнула им спавшую рядом с ней на кровати Свету и на цыпочках направилась вдоль окон в сторону кухни.

Идти было страшно. За окнами был лес, который даже светлым солнечным днём пугал своей загадочной тенистостью и разными непонятными звуками. Лесом детей пугали, чтобы, не дай бог, не забегали туда. Пугали водившимися там волками и медведями, топкими болотами и трясинами, вероятностью заплутать и никогда оттуда не выйти. Сейчас, в полутьме, лес выглядел и вовсе зловеще: то высвечивался полной луной, появлявшейся из-за туч, то вновь погружался в глубокую черноту. Разгулявшийся за окнами ветер резвился с сонными облаками, вынуждая их перемещаться под его напором то в одну, то в другую сторону. Он нахально заигрывал с тоненькими берёзовыми листочками, и те пугливо трепетали в его дыхании.

Путь от кровати до кухни показался вечностью. Томка открыла заслонку, из печки полыхнуло жаром. Печка топилась и летом: на ней бабушка варила обеды, ужины и завтраки. Да и от леса к ночи тянуло прохладой, если не топить, спать было бы холодно. А дрова – вот они, лес рядом. С трудом подняв тяжёлую кочергу, сунула её в горло печи: там всё ещё поблёскивали искорки былого огня. Томка завороженно смотрела на маленькие язычки пламени, обволакивающие чёрную ногу кочерги. Она почти успокоилась, забыв и про окна, и про лес, и про всё остальное.

– Ку-ку! – проснулась и выглянула из часов кукушка. Томка вздрогнула и быстро зажала себе рот, чтобы не закричать. В груди что-то сильно застучало. Томка быстро ухватила кочерёжку бабушкиным фартуком, вытянула её, и, с трудом удерживая перед собой, медленно пошла в комнату. Стало ещё темнее: тучи полностью закрыли небо. Ветер завывал, как мультяшный волк, только ещё страшнее. Тяжёлая кочерга жгла руки даже сквозь тряпку. Хотелось её бросить и бегом кинуться под одеяло к Светочке. Но Томка, упрямо сжав губёшки, твёрдо шла к своей цели.

Занесённая со всего маха кочерёжка опустилась на голову спящей сестры. Светочкин вскрик и запах палёных волос разбудил только бабушку. Люська, вздрогнув во сне, повернулась на другой бок и опять тихо засопела. Томка в испуге отбежала в угол и вжалась в него. Бабушка включила свет, и они обе с ужасом смотрели, как от Светочкиной головы ползёт блестяще-тёмная змейка…

Люся еще в школу не пошла, когда отец уехал к своей сестре в город.

– Хоть бы уж не возвращался, жил бы себе там, – приговаривала бабушка.

Отец и не вернулся, устроился в городе на работу, но вскоре стал настойчиво звать к себе семью. Мать тут же засобиралась, как бабушка её ни отговаривала. Сама бабушка ни за что не хотела с ними ехать, да девчонок стало жалко. Здесь, в городе, мать с отцом года через два всё-таки разбежались. Каждый стал устраивать свою личную жизнь, а девочки остались с бабушкой. Так и выросли без отца, без матери. Худо-бедно, но бабушкиной заботы и любви хватило на всех.

– Виновата я, Люсь, перед Светочкой. Она ведь знала, что я её кочергой убить хотела, но ни разу никому об этом не сказала. —

Тома помолчала и тихо добавила:

– Я и в самом деле могла её убить…

– Ты же чуть не убила сестру. Что ж ты творишь-то, Томка? – только и сказала ей бабушка. – Слава богу, что силёнок не хватило выше кочергу-то занести.

Рана оказалась небольшой, кочерга лишь скользнула Светочке по затылку, но крови было много. Бабушка сбегала за тётей Ирой, которая была медсестрой, и они, быстро обработав рану, заклеили её пластырем. Правда, на затылке пришлось выстричь клок волос, и Света долго заплетала волосы в одну косу, отдав вторую красную ленточку Томке. Но радости от красивой ленточки Томка не испытала.

Бабушка велела им обеим тогда молчать, отцу-матери ничего не рассказывать.

– А то ить отец её точно убьёт за тебя, – сказала, обращаясь к Светочке.

Они и не подозревали, что маленькая Люся от крика Светочки проснулась, но по привычке крепче зажмурила глазёнки и притворилась, что спит. Пока бабушка и тётя Ира копошились возле Светочки, Люся приоткрыла один глаз и взглядом наткнулась на сидевшую в углу под окном Томку. Она сидела там непривычно тихая и испуганная, и Люсе стало так жалко её, даже жальче, чем Свету. Люся закрыла глаза и перед тем, как действительно заснуть, повторила про себя, как клятву, бабушкины слова: нельзя никому рассказывать, а то отец Томку убьёт.

Ни отец, ни мать так ничего и не узнали. А у Светланы у основания черепа навсегда остался небольшой шрамик, вокруг которого не росли волосы…

– Как хорошо, что я с тобой поговорила, Люся. Жалко, со Светой вот не успела. И с бабушкой… – сонно проговорила Тамара, когда Люся заботливо подоткнула ей одеяло.

Люся зашла на кухню и стала убирать со стола. На душе было тревожно – сестра так и не сказала причину неожиданного приезда, да и вела себя как-то странно.

Заметив лежащую на столе сложенную вчетверо газету, Люся машинально развернула её: из траурной рамки на неё смотрела старшая сестра.

– Све-е-еточка-а-а-а!

Без вести пропавший…

– Бабы, Анфиску не видали? – Близоруко щурясь, Роза вглядывалась в толпу женщин, каждый вечер ожидавших письмоносицу у кромки поля.

Стояла глубокая осень, но картошка была ещё не вся выкопана, и женщины дотемна ковырялись в холодной грязи, стараясь поспеть до заморозков. Рабочих рук явно не хватало, все мало-мальски здоровые мужики были на фронте. Четвёртый месяц шла война, и хоть деревня была невелика, всего-то десятка два дворов, однако уж три похоронки пришли. И из соседних деревень чуть ли не каждый божий день ветер доносил отголоски протяжных женских рыданий.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.