Уголёк от сердца

Ксения Владимировна Епанчина

Дизайнер обложки Ксения Владимировна Епанчина

ISBN 978-5-0068-6665-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава 1. Приказ маркиза и несносный художник

1773 год, резиденция маркиза Луиджи Бонавентура ди Кастеллана, Сиена, Италия.

Маркиз сидел на резном стуле с высокой спинкой, и лениво чистил яблоко перочинным ножом, снимая с него спиралью зелёную шкурку. Шкурка, цепляясь за кружевные манжеты, то и дело повисала, подобно гирлянде, чем выводила маркиза из себя. Его меланхоличный взгляд следил за движениями маленького ножа, а губы на бледном лице были вытянуты в трубочку. Очистив яблоко, и едва только отрезав маленький его кусочек, маркиз уже собрался было отправить его в рот, как тяжёлая дубовая дверь распахнулась, и появившийся на пороге слуга в роскошной ливрее объявил:

— Антонио Лоренци по Вашему приказанию прибыл, Ваша светлость!

— Проси! — коротко ответил маркиз, проглотил кусочек яблока, и вытерев пальцы и рот батистовым платком с монограммой, откинулся на спинку стула.

Слуга поклонился хозяину и вышел. И спустя мгновение, в распахнутую дверь вошёл человек. Это был высокий, крепкий мужчина, с аккуратно стриженными короткими волосами и небольшой бородой. Ему было немногим более сорока пяти лет, но жизнь уже посеребрила его бывшие когда-то чёрными, как ночь, волосы. Под суровым взглядом Антонио из-под слегка сдвинутых бровей, маркиз невольно поёжился, ловя себя на мысли, что в присутствии его всегда чувствует себя маленьким мальчиком, который прогулял урок.

Маркиз величественным жестом указал Антонио на стул. Ни говоря по-прежнему ни слова, Лоренци прошёл через устланный персидскими коврами пол роскошно обставленного кабинета и сел на указанный ему стул. Воцарилось минутное молчание, в ходе которого пришедший буравил маркиза тяжёлым взглядом, а тот, не находя себе места, решил встать и начать расхаживать по комнате. Почувствовав резкий запах скипидара, исходивший от плаща художника, а на кончиках сапог его заметив следы свежей краски, маркиз поморщился и, помахав платком перед носом, подошёл к окну и приоткрыл его створку.

«Проклятье!», думал про себя маркиз, «я чувствую себя так, словно это он, а не я плачу деньги и приказываю!». Да, именно так — Антонио Лоренци был ни кем иным, как художником. Более того — портретистом! Ученик лучшего из Сиенских художников, Антонио, вот уже несколько лет выполняет заказы маркиза Бонавентура ди Кастеллана и его ближайших родственников — с таким вкусом и изяществом, что тот вынужден терпеть несносный характер этого мрачного человека. Даже находиться с ним в одном помещении маркизу всегда было как-то тягостно, хотя он не смог бы и самому себе объяснить природу этого страха. Тряхнув головой, как бы желая выбросить все тяжёлые мысли из неё, маркиз решительно схватился за спинку своего стула, и, сжав её нежными пальцами, произнёс скрипучим высоким голосом:

— Антонио, ты отправляешься в Речь Посполитую, в Минск! Завтра же! — выпалил он скороговоркой и слегка сжался, словно стараясь спрятаться за стулом в ожидании бурной реакции. Однако, художник только удивлённо поднял бровь и сказал низким, как гул старого церковного колокола голосом:

— К-куда?

— В Речь Посполитую! — повторил маркиз и вздёрнул нос. — Тебе надлежит написать портрет моей наречённой невесты.

— П-портрет Вашей н-невесты? — спросил Антонио и откинулся на спинку стула, сложив руки на могучей груди. — Ваше сият-тельство желает, чтобы я написал п-портрет Вашей невесты? Но почему, ради всего святого, Вы не можете заказать портрет у местного художника? Для чего Вы изволите отп-править меня в такую даль?

Маркиз поморщился, однако не стал напоминать Антонио о том, что в общении с ему подобными не подобает задавать лишних вопросов.

— Антонио, ты знаешь мой вкус, — махнув тонким платочком в воздухе, сказал Маркиз, — а пишешь так похоже! А что я знаю о местном художнике? Ровным счётом ничего! Тот художник может легко меня обмануть! Он может написать красавицу, а вдруг моя невеста не хороша собой?

— А это д-действительно имеет значение для Вашего с-сиятельства? — скептически спросил Лоренци, глядя маркизу прямо в глаза.

— Разумеется имеет! Ведь я живу открыто, бываю при дворе! Представь себе, какой позор меня ждёт, если вдруг окажется, что моя жена — не красива! Мне будет просто стыдно смотреть в глаза королю!

— Тогда п-почему бы Вам не выбрать невесту из б-ближайшего окружения? Разве в Италии мало к-красавиц?

— Антонио! — фыркнул маркиз, топнул ногой и заходил по комнате. — Это можно сказать «политический брак»! Моей семье необходим этот союз — для налаживания… эм… торговых связей и… впрочем — это не твоего ума дело! С какой это стати ты требуешь от меня отчёта?

— Я вовсе не т-требую отчёта, Ваше сият-тельство. Я т-только уточняю детали.

— Насколько мне известно, у моей невесты есть две сестры и кузина, а потому, если она окажется не хороша собой, я смогу договориться о браке с другой девушкой в том же семействе. Но Анна Косовская — так зовут мою невесту — по слухам — невероятная красавица! А потому, я очень рассчитываю на твой талант, Антонио, и на правдивость и честность твоей кисти!

Антонио встал во весь рост, и маркиз, почувствовав себя неловко, поспешил вновь встать за спинку стула.

— Всё это мне с-совершенно не нравится, Ваша с-светлость! — начал Антонио. — Я д-должен ехать чёрт знает куда, не понятно на ч-чём, и в конце к-концов — я даже ведь языка н-не знаю! Мне нужен п-переводчик хотя бы!

— Не переживай, я дам тебе точный адрес и письмо к отцу моей невесты. А кроме того, ты поедешь туда не один! — выпалил маркиз.

— Д-да?

— Да, вот именно! Я уже обо всём договорился! С тобой поедет монах — брат Панфило ди Сан-Джованни, из Монастыря Святого Франциска в Ассизи.

— М-монах? И чем же он мне может быть п-полезен, скажите на милость?

— А он как раз и будет переводчиком!

— Д-да так ли?

— Да! Епископ мне обещал! Он сказал, что брат Панфило — «знаток языков и очень образованный человек». Кроме того, у него также есть собственная миссия — он доставит письмо в епископат в Минске. Так что дело это уже решённое, Антонио. Деньги на проезд и пропитание, а также на разные другие непредвиденные расходы, тебе сегодня же выдадут, а завтра утром ты отплываешь! Я пришлю за тобой карету.

Лоренци молча кивнул и вышел, хлопнув за собой дверью. Фамильные портреты маркиза Бонавентура покачнулись на стене, а лице маркиза заиграла зловещая улыбка.

Покинув замок, художник направился пешком к себе домой. Проходя чередой извилистых улочек, образованных прижавшимися друг к другу каменными домами, он размышлял об этом внезапном и таком сомнительном поручении маркиза. С одной стороны, Антонио вовсе не прельщала поездка в Речь Посполитую. С другой же стороны он не мог не признать того факта, что маркиз ему прекрасно платит — и при том — золотом! А потому он не имел намерения отказываться от такого заказа. Тем более, что ему и вправду — давно надо было бы сменить обстановку — может быть в дороге мысли его развеются?

Думая таким образом, Лоренци отправился к себе домой, чтобы дать распоряжение своему слуге, да приготовить материалы для написания портрета: холсты на подрамниках, мастихины, палитры, кисти, красители для приготовления красок. Ведь одному Богу известно — есть ли в этом далёком и диком краю хорошие красители! «Богу известно?» — повторил про себя Антонио, на мгновение остановившись и нахмурившись. «Бога нет!» — подумал он и, решительно махнув рукой в воздухе, ускорил шаг. «А если он и существует, то ему глубоко наплевать на меня, на красители, и вообще на всё, что происходит на Земле!». Сказав так про себя, он бросил полный укора взгляд в небеса, и ещё решительнее зашагал к своему дому.

Глава 2. Портреты памяти и дорога в неизвестность

Утром следующего дня Антонио сидел за столом у окна в гостиной своего скромного дома, служившего одновременно студией. Этот дом не представлял из себя ничего особенного внутри: белёные штукатуренные стены и земляной пол, простая дубовая кровать в углу, да письменный стол с табуретом. В углу, укрытые большими кусками бледно-жёлтой материи, стояли три этюдника. Но именно в этом доме и рождался Антонио-художник, которого знала теперь вся Сиенская знать и за полотна которого не жалели выкладывать тысячи золотых монет.

Подставив тусклым рассветным лучам едва поднявшегося Солнца раскрытый медальон, он рассматривал два маленьких портрета, каждую чёрточку которых он знал наизусть.

Из его широких ладоней с миниатюрных портретов на него смотрели две пары глаз — молодой цветущей женщины с огромными карими глазами, полными доброты и любви, и озорные глаза мальчишки на лице, как сильно похожем на его — Антонио — собственное лицо. Сколько раз он смотрел на эти портреты, а всё равно каждый раз сердце его наполнялось при виде их глубокой скорбью и болью. Вот и сейчас плечи его опустились, а глаза наполнились слезами. Сквозь них смотрел Лоренци на милые черты и шептал слова любви двум самым близким своим людям — жене и сыну, которых так жестокого и рано забрала смерть. Семь лет прошло, как их не стало. Но он так и не смог оправиться от потери.

Услышав внизу перед домом какой-то шум, Антонио вытер глаза рукавом и, спрятав портреты в мешочек, повесил его на шнурке на шею. Ещё раз оглядев свой чертог, он проверил кошелёк на поясе и разные мелкие вещи и, убедившись в том, что ничто не забыто, а нож надёжно спрятан за пазухой, художник вышел на улицу. Утро дышало свежестью и по узким улочкам ещё тянуло ночной прохладой. Нежно-сиреневое небо было безоблачным, обещая прекрасное начало путешествия.

Здесь перед ним предстала удивительная картина. Прямо напротив лошади, запряжённой в маленькую карету, на которой ему предстояло отправиться в путешествие, стоял тучный лысый монах в коричневом одеянии с капюшоном. Лет ему было примерно столько, сколько самому Антонио. В руках он держал маленькую библию он что-то бормотал. Антонио подошёл к нему и прислушался. Совершенно невозмутимый и важный, монах читал на латыни молитву над головой лошади, положив на лоб животному широкую ладонь.

«Вот и ещё один фанатик!», подумал Антонио и, возведя глаза к горе, подошёл к монаху поближе.

— Д-доброе утро! — приветствовал его Антонио.

— Доброе утро, сын мой! — отозвался монах и веснушчатое лицо его озарилось весёлой улыбкой.

— Вы, насколько я п-понимаю, брат П-панфило, не так ли?

— Совершенно верно, сын мой! — ответил монах и быстро закивал головой.

— А что это Вы тут д-делаете с этой лошадью?

— О, я благословляю сие прекрасное животное на добрую дорогу, господин Лоренци! — сказал он и протянул животному кусочек моркови, вынув его из кармана.

— Можете называть меня Антонио, брат Панфило!

— Хорошо, Антонио! — отозвался монах и тепло улыбнулся. — Я закончил с молитвой, так что мы можем ехать!

— Извольте! Я готов!

Усевшись в карету рядом с новым знакомым, Антонио ещё раз бросил взгляд на родной порог, помахал рукой своему приказчику, напомнив ему, чтобы ждал хозяина через месяц-другой домой, и дал знак кучеру трогаться в путь. Кучер свистнул, и карета с грохотом неспешно покатила по городу, увозя в неизведанный доселе мир художника и монаха.

Антонио откинулся на спинку сидения и окинул взглядом своего нового знакомца. Внешне брат Панфило представлял собой типичного монаха, которых во множестве бродят по Сиене и Ассизи с кружкой на перевес, собирая милостыню для своих приходов. Весь пол кареты у ног монаха был уставлен корзинками со съестными припасами и бутылками с вином. Вот и сейчас монах жевал с удовольствием какую-то булку, смазанную добрым слоем паштета. Из всего этого зрелища Антонио заключил, что, либо приход ди Сан-Джовани не бедствует, либо и брату Панфило маркиз положил хорошее содержание в дороге. Одно вот только смущало Антонио — не было видно при себе у монаха книг кроме библии. Почему-то ему казалось, что у такого прекрасного знатока языков, каким его описал маркиз, должны быть с собой в дороге хоть какие-то книги — хотя бы для развлечения ума в предстоящей дороге. Однако, спрашивать было как-то неловко, и Антонио погрузился в собственные размышления о предстоящем путешествии и работе.

«Кто такая эта Анна Коссовская? Что особенного было в её семье, что маркиз из Сиены готов вступить с ней брак?». Антонио вздохнул и нахмурился. Маркиз прав — не его это ума дело! Какая ему, в сущности, разница на ком собирается жениться его покровитель? Но всё таки… он не мог отделаться от мысли, что всё это выглядело подозрительным.

«Было время, когда я подумать не мог о том, чтобы покинуть родной город хотя бы на неделю. А теперь я еду в другую страну и рад этому» — продолжать размышлять Антонио. «Рад, потому что мне тяжело видеть город, в котором каждый уголок напоминает мне о моей невосполнимой потере». Антонио выглянул из окна кареты и вгляделся в окружающие дома. «Вот — возле этой лавки зеленщика я впервые увидел мою жену. А в этой кондитерской пекут пирожки с изюмом, которые обожал мой сын. А вон там — у Фонтана Радости — они любили прогуливаться всей семьёй». Да, каждый уголок, каждый камень булыжной мостовой — всё помнит о его самых счастливых днях! О днях, подобных которым уже никогда в его жизни не будет.

— Антонио, сын мой, о чём вы думаете?

Этот внезапный вопрос вернул Лоренци к действительности.

— Ч-то? — переспросил он.

— Вижу, ваше чело омрачено какими-то тяжкими думами! Поделитесь со мной, сын мой, и вам сразу станет легче! — сказал Панфило и расплылся в мягкой улыбке. — Возможно, предстоящий нам нелёгкий путь тяготит ваши думы? Не стоит переживать, Антонио, мы в руках Господа нашего!

— Нет, брат П-панфило, предстоящий путь меня не п-пугает. Я хотя я много лет не покидал Сиены, всё же я рад отп-правиться в путешествие. Слишком многое здесь нап-поминает мне о моих утратах. И знаете, я не верю в то, что Бог что-либо д-держит в своих руках, потому что он не сберёг то, что было мне д-дороже всего на свете.

Улыбка исчезла с лица монаха. Сделавшись серьёзным, он сказал:

— Сын мой, ваша скорбь мне понятна. Но, подобно Иову, мы не должны сетовать на Бога, а вместо этого должно нам уповать на его милость. И будет нам воздано за наши потери и возвращено с избытком всё утраченное.

— П-простите, Панфило, но я не верю. Вы не с-сможете убедить меня в этом.

— Я не буду пытаться. Сама жизнь всё расставит на свои места, и вы обретёте вновь всё, что было потеряно. Как говорит священное писание — достаточно иметь веры с горчичное зёрнышко! Я видел, как вы прошептали слова молитвы, когда мы проезжали мимо церкви. Значит вы не до конца отвернулись от Бога. Всё, что вам нужно сделать — довериться ему.

— Благодарю вас, брат П-панфило, за такое участие! Но с-скажите мне лучше вот что — правда ли, будто говорят, чт-то вы — большой знаток языков и человек весьма образованный?

— О, мне приятно, что кто-то дал мне столь лестную характеристику. Я действительно обучался языкам и в нашей обители в Ассизе, и ездил к братьям в Рим, где переписывал письма святых отцов. Там я общался с прихожанами из самых разных уголков Европы!

— А были ли с-среди них люди из Речи П-посполитой?

— Полагаю, что да. Experimenta est optima rerum magistra!

— Воистину! — согласился Антонио.

Панфило чувствовал в Анторио Лоренци какую-то загадку, и боль, скрытую в глубине его души. Но в то же время видел искры давно погасшего света в его мрачных глазах. Возможно, со временем, из этих маленьких искр вновь разгорелся бы огонь? Но что могло бы раздуть их пламя — монах не знал. Как проводник веры, он понимал, что исцеление души должно проходить постепенно и что лишнее упорство и старание могут только усугубить проблему. А потому он не стал спорить с художником, предоставив времени расставить всё по своим местам.

Глава 3. Обманчивый переводчик и засада в лесу

В продолжение утомительных трёх недель — до самого Бреста — дорога не преподнесла путешественникам ровно никаких сюрпризов. Деньги маркиза, его имя и письма, а равно и неплохое знание братом Панфило немецкого и австрийского языков, позволили странникам без каких-либо особых хлопот преодолеть Болонью, Милан и Вену. Не тратя времени на осмотр достопримечательностей, твёрдо придерживаясь избранного до Бреста маршрута, путники продвигались в ожидаемом темпе.

Однако, очутившись уже в самом Бресте, Антонио был неприятно поражён и обескуражен невероятным открытием!

— Брат Панфило, вы что совершенно не говорите ни по-польски, ни по-русски?!

Надо признаться, что монах всё время с момента пересечения Брестских ворот, бормотал на странной смеси латыни, немецкого (в который он добавлял для чего-то страшный итальянский акцент, хотя до этого говорил на нём чисто), хлопал глазами и растерянно улыбался.

Лоренци ревел, как раненный медведь, и был готов рвать на себе волосы от негодования. Стоя у ворот ратуши, Антонио хотел уже объявить своему спутнику, что в таком случае они не могут продолжать путь, и им необходимо возвращаться на Родину, как неожиданно к ним подошёл благообразного вида молодой человек и на ломанном итальянском сказал, что готов быть их проводником и переводчиком, если они ему заплатят.

Это новое знакомство так обрадовало Панфило, что он едва не захлопал в ладоши, услышав такое предложение, и принялся воздавать Богу горячую благодарственную молитву за посланного им помощника и проводника. Однако, что-то неуловимое смущало Антонио в этом молодом человеке. Юзэф, как он сам себя назвал, был щегольски одет, хотя и заметно было, что одежда его местами потёрта. Как бы отвечая на не высказанный вопрос Антонио, новый знакомец пояснил, что он — образованный молодой человек, что имеет стеснение в деньгах, а потому и подвизается к иностранным господам в провожатые, т.к. прекрасно знает свою страну и бывал уже во многих её местах, знает кратчайшие пути и лучшие способы добраться до пункта назначения.

В конце концов, речи Юзэфа усыпили бдительность всегда скептически настроенного Антонио, и тот согласился продолжить путь к своей цели в сопровождении этого проводника. На вопросы о том, какими дорогами и через какие города и сёла они будут ехать, Юзэф отвечал твёрдо и без запинки, тыкая веточкой ивы в какую-то странную копию европейской карты старого образца, с надписями на не понятном языке, а его глаза смотрели на обоих путешественников с такой честностью, что не поверить ему было уже просто невозможно.

Не откладывая в долгий ящик, услуги проводника-переводчика были щедро проплачены вперёд и тем же вечером все трое — Юзэф, Антонио и Панфило — отправились в Пинск. Панфило очень не нравилась перспектива ехать лесной дорогой на ночь глядя — без ужина, но Юзэф уверял, что этот путь — самый короткий, да и Антонио повторял, что надо спешить, потому что они и так потратили на дорогу уже более трёх недель, а ведь им потом предстоит ещё и обратный путь. Юзэф заверил брата Панфило, что уже к полуночи он будет иметь сытный ужин и тёплый угол в самом лучшем постоялом дворе, какой только можно найти в округе, и это сделало перевес в пользу немедленного отправления в путь.

Несмотря на то, что уже стоял конец апреля, в новом для путников мире не было особых признаков расцвета весны. Там и сям лежали ещё остатки грязного талого снега, дороги были грязны. Стоило тёплым Солнечным лучам исчезнуть за горизонтом, как воздух становился прохладным, и Панфило прятал озябшие руки в полы своей рясы, натягивал капюшон на голову и беспрестанно ворчал по поводу «безумного холода», с которым ему приходилось здесь бороться во имя Церкви.

Темнело. Ехали не спеша. Антонио тревожно выглядывал через маленькое окошко, пытаясь разглядеть в ночи, освящённой лишь тонким месяцем и звёздами, хотя бы какие-то признаки приближения к деревне или постоялому двору. Что-то зловещее было в этой тишине, нарушаемой только фырканьем лошади, да хлюпаньем грязи под колёсами кареты. Юзэф сидел на козлах рядом с кучером, и поза его казалась Антонио напряжённой.

Карета покачнулась на очередном повороте, и обогнула большой валун, лежавший прямо на обочине дороги. Внезапно, откуда-то из-за валуна раздался пронзительный свист, от которого у Антонио похолодело всё внутри. Лошадь испугано заржала, и карета остановилась. Панфило, очнувшись от дремоты, испуганно пробормотал:

— Что это такое?

— Разбойники, — коротко ответил Антонио, и вытащил из-за пазухи нож.

Панфило перекрестился и, прижав к груди библию:

— Сын мой, вы ведь никого не убьёте, правда? — пробормотал он.

— Б-боюсь, брат П-панфило, в противном с-случае убьют м-меня. И Вас, кстати, тоже.

Монах принялся молиться на латыни.

— Брось это, б-брат Панфило, — иронично заметил художник, — может у т-тебя есть что-нибудь более серьёзное для спасения с-своей жизни?

— Нет, Антонио, Господь осуждает насилие! Я буду молиться!

— В таком с-случае сиди здесь и молись и за меня тоже. Хотя вряд ли Господь захочет с-спасти жизнь с-своему неверному сыну, — сказав это, Антонио выскочил из кареты и, быстро оценив обстановку, всё понял.

Юзэф завёз их в засаду! Карету окружило шесть человек, включая его! Все они были вооружены и в руках держали ножи и дубинки. Кучер уже лежал мёртвый на сырой земле, и Антонио прекрасно понимал, что силы не равны, но и сдаваться без боя он не собирался, а потому, прорычав итальянское ругательство, он бросился к тому из разбойников, что был ближе и начал бой.

Завязалась схватка, и Антонио демонстрировал неожиданную для Юзэфа сноровку в ведении ближнего боя я ножах. Нет, это не был бой по правилам доблести и чести! Движения Антонио выдавали в нём человека из их же круга! Из круга воров и убийц! Он использовал плащ и финтил.

Юзэф даже с некоторой горечью подумал о том, что придётся убить такого ловкого итальянца! А ведь из него мог бы получиться прекрасный напарник в разбойничьем деле! Ну а теперь ничего не поделаешь — судьба его была решена! Обойдя с тыла и пользуясь темнотой и общей суматохой, Юзэф ударил Антонио по голове дубинкой и тот, падая, получил скользящий удар ножом по плечу.

Уже теряя сознание, Лоренци чувствовал, как чьи-то руки шарят по его телу, в карманах, как кто-то вытащил у него из всё ещё сжатых пальцев нож. Юзэф сорвал с его шеи мешочек с портретами и, не найдя содержимое его сколь-нибудь ценным, отбросил портреты куда-то в сторону. Затем он нашёл конверт с письмом от маркиза, но, видимо, не найдя ценным и его, также отбросил его. Антонио смутно слышал, как взвизгнул от ужаса Панфило, затем звук падения и громкий хохот разбойников. Всё это промелькнуло так быстро, словно в одну секунду, а следом его накрыла тьма и глухота.

Антонио не послышалось — Панфило действительно взвизгнул от ужаса, когда во внезапно раскрытой дверце кареты он увидел ужасного вида косматую и грязную рожу разбойника, держащего факел в вытянутой в сторону руке и щерясь наполовину беззубым ртом. От страха монах просто потерял сознание и его тут же выволокли из кареты, бесцеремонно швырнув на грязную дорогу. Он также был обыскан, но если с Антонио сняли кошель с золотыми монетами, а также шёлковый галстук, шерстяные штаны, сапоги и сюртук, то с монаха взять было решительно нечего.

Юзэф и его подельники не стали распрягать лошадь, да так и угнали её вместе с каретой, деньгами, едой, бельём, красителями, холстами и прочим художественным инструментарием Антонио. Поворотя карету назад — другой дорогой, они стремительно скрылись в лесной чаще. Разумеется, так как Антонио и Панфило не могли догадаться о том, что замышляет их проводник, и что дорогу он указывает вовсе не к Пинску, а в глухую деревню, давно покинутую своими немногочисленными обитателями. По крайней мере, разбойники считали эту деревню покинутой…

Глава 4. Спасение в темноте

Было холодно, мокро, темно, пахло сырой землёй. Голова гудела и болела безумно. Где-то поблизости ухала сова. Антонио лежал, боясь пошевелиться и открыть глаза. Панфило не было слышно. В голове Лоренци промелькнула мысль — не убили ли его спутника? Но встать и проверить это он не мог — всё тело его болело, и голова безумно кружилась — даже думать было больно. Впрочем, с трудом размышлял Антонио, думать осталось не долго. Совсем скоро он умрёт и, наконец-то, встретится с женой и сыном, если только Господь пустит такого грешника, как Антонио Лоренци, в свой дивный сад, именуемый эдемом, в котором непременно должна быть его семья — две чистые безгрешные души, полные света.