Осень внутри

Как найти силу там, куда боишься смотреть

Юлия Африка

ISBN 978-5-0071-5003-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Осень внутри: как найти силу там, куда боишься смотреть

Вступление

Эта книга — про состояние, которое трудно назвать. Когда всё у человека есть: дом, семья, работа, здоровье, а внутри ничего не радует, и сказать вслух нечего, потому что жаловаться не на что. Люди вокруг живут, строят планы, смеются, а ты ждёшь, когда закончится день. Утром открываешь глаза и первым делом считаешь, сколько осталось до вечера; вечером считаешь, сколько осталось до выходных; в воскресенье — сколько до пятницы. Жизнь идёт, а ты её как будто пережидаешь.

Я пишу эту книгу для женщин, которые узнали себя в этих строках. Не для тех, кому нужен врач, — об этом я скажу отдельно. А для тех, у кого всё в порядке со стороны и ничего не радует изнутри. Кто не может объяснить, что с ним, потому что объяснять нечего: муж хороший, дети здоровые, работа есть, деньги есть. Кто улыбается, когда надо, и делает всё, что надо, и вечерами сидит одна и не понимает, зачем всё это.

Мне это знакомо. Несколько лет назад, осенью, я оказалась в этом состоянии так ясно, что дальше жить как раньше было уже невозможно. И мне тогда казалось, что дело в осени. Я не любила её много лет: замирала, пережидала, ждала зимы, как будто жить можно будет только в другой месяц.

Так говорят почти все: осень унылая, понедельник тяжёлый, вечер воскресенья — это грустный финал, зима бесконечная. Я и сама так думала — про осень. Мы навешиваем своё состояние на время — на месяц, на день недели, на погоду — и потом годами живём с этим объяснением. Оно удобное: оно всегда под рукой и никогда не подводит. Дождь — значит, поэтому. Понедельник — значит, поэтому. А разбираться надо не с дождём и не с понедельником.

Всё это — только проекция. Погода, месяц, день недели — просто время, а всё, что мы про них думаем, мы приносим с собой. Если внутри обида, злость или недовольство, дождь их покажет; если внутри покой, тот же дождь его не тронет. Внешнее не создаёт наше состояние — оно его проявляет. И ещё одно: тот, кто нашёл в себе силы посмотреть, обнаружит там не только боль. Там лежит ресурс — то, что годами было спрятано за привычным «не люблю».

В книге я покажу это на нескольких примерах: осень, понедельник, дождь и слякоть, мороз, жара, воскресный вечер. Мне осень попалась первой; увидев, как это работает на ней, я увидела то же самое во всём остальном.

Дальше будет так: сначала — как это выглядит со стороны и что мы себе говорим; потом — откуда берутся ярлыки и привычка терпеть; потом — погода, время и дни недели, на которые мы сваливаем своё состояние. А во второй половине — что находится, когда перестаёшь отводить глаза: свои силы, тишину, своё место, свои желания и то, что вы о себе не знали.

Эта книга — про то, что состояние можно разобрать, а отношение к нему изменить. Не за неделю, но можно: я это сделала и с тех пор живу и люблю осень.

Волшебства не обещаю. Обещаю вот что: после этой книги вы посмотрите на свою жизнь иначе — увидите, где ваше состояние, а где то, чем вы его объясняли. Это уже немало, с этого начинается всё остальное. Дальше — вопрос времени и вашего желания разбираться.

Я не буду уговаривать вас брать себя в руки и радоваться. Не буду писать, что у природы нет плохой погоды, — я сама не выносила эту фразу. Не буду обещать, что вы полюбите осень и встанете в шесть утра. Буду делать другое: показывать, как это устроено, и рассказывать, что делала я. Я тренер и психолог-консультант, много лет работаю с женщинами, в зале и в онлайн-проектах. Всё, что здесь написано, я проверила на себе и в работе с людьми и вижу одно и то же.

Отдельно скажу то, что должна сказать. Если вам плохо не время от времени, а неделями, если вы не встаёте, не спите, не можете работать и не видите выхода, — это не про мою книгу, это к специалисту. В этом нет ни слабости, ни стыда, и никто не подумает о вас хуже. Моя книга про другое: про состояние, из которого можно выйти, если посмотреть в него внимательно, и про то, как жить с этим дальше.

Читать лучше по одной главе, не залпом: здесь не сюжет, а темы, и каждой нужно время, чтобы её заметить у себя. В конце глав я оставляю вопрос — не проверку и не задание, а просто повод посмотреть на себя. Если что-то не подходит именно вам — пропускайте, обязательного здесь нет. Возвращаться к главам можно сколько угодно: это книга не про то, чтобы прочитать её один раз, а про то, чтобы иногда открывать на нужном месте.

И последнее, перед тем как начать. Ничего особенного для этого не нужно: ни денег, ни курсов, ни особенных условий. Всё, что я делала, можно делать где угодно — в лесу за деревней, на кухне, на подоконнике. Нужно только желание понять, что с вами, и немного честности с собой.

В какое время вам чаще всего плохо — и кто, по-вашему, в этом виноват?

Пролог

Я никогда не любила осень. Много лет я её пережидала: замирала, не дышала, не смотрела.

Первый холодный день я узнавала по окну. Утром открывала глаза, а за стеклом уже всё другое: серое, мокрое, без солнца. Ещё сентябрь, ещё продавали арбузы, а дом знал про ноябрь. Я лежала и слышала, как за окном шуршало — не дождь ещё, но уже не листья. Тело узнавало это раньше головы: в ногах появлялась тяжесть, и первая мысль утра была не «доброе», а «началось». С этого дня начиналось моё годовое отступление.

Дальше всё шло по заведённому порядку. Я никуда не выходила без нужды и смотрела на осень из окна. Утром долго не открывала шторы — там была одна и та же картинка, незачем. Дни становились короче, и я замечала это не по часам, а по тому, что к вечеру уже не понимала, откуда взялась усталость. Воздух становился сырым и холодным, всё вокруг превращалось в тусклую пастель, и цвета в ней было так мало, что глаз переставал их искать. Хотелось закрыться от внешнего мира и просто пережить очередной сезон — как переживают простуду: отлежаться и вернуться к жизни.

Жила я в эти месяцы так же, как болеют: делала, что надо, говорила, что надо, и ждала, когда отпустит. Срока мне никто не назначал, и я его не знала. В голове было просто: выпадет снег — и станет легче. Проверить, так ли это, я не пробовала ни разу.

Замечала я это, как обычно такое и замечаешь, по мелочам. Свет в комнате начинала зажигать раньше, чем хочется. Чай заваривала крепче, чем люблю, и пила горячим, будто от него становилось теплее. Двери прикрывала плотнее. Дела шли своим чередом, и всё при этом было чуть-чуть не так — ровно настолько, чтобы не обращать внимания.

Каждый дождливый вечер становился доказательством того, насколько безрадостной бывает жизнь: любое хорошее настроение исчезало, стоило солнцу уйти. Я садилась у окна с чашкой, смотрела, как вода ползла по стеклу, и внутри поднималось знакомое: вот она, моя жизнь, — серо, мокро, и так будет долго.

Вывод этот делала я сама и этого не видела. Казалось, что так оно и есть: серое небо, мокрое стекло, и всё это про меня. Дождь шёл, я смотрела на него и с этим соглашалась — вот, значит, как.

Голоса, которые спорили со мной, я знала наизусть. «У природы нет плохой погоды». «Жизнь продолжается круглый год». «Почему ты выбрасываешь из жизни целую треть года?» Я говорила себе это сама и говорила так давно, что уже не помнила, откуда взялись эти слова. Я даже соглашалась с собой: да, конечно, глупо, да, красиво, да, надо радоваться. Внутри всё сопротивлялось. Я уговаривала себя там, где ничего не болит, и от этого только сильнее уставала.

Хуже всего было то, что слова эти — верные. У природы и правда нет плохой погоды, и треть года и правда уходит. Спорить тут не с чем, и спорить я не пробовала. Только легче от их правоты мне не становилось.

Мне кажется, так было не всегда.

В детстве время года не могло на меня так влиять. Тогда осень была просто частью круга: красивым переходом от жаркого лета к снежному покою. В деревне у родителей шла уборка сада — яблоки в ящики, сливы в таз, руки после них пахли зелёным. В саду шуршали листья, их можно было грести в охапку и подбрасывать; они летели, пахло пылью и яблоками, и я смеялась просто так. Ещё оставались длинные солнечные дни, и от этого становилось хорошо и легко. Я помню чувство свободы и беззаботности — оно было просто фоном, как небо.

Тогда сентябрь у меня не был началом тяжёлого. Он был серединой всего: сад ещё отдавал, солнце ещё грело, вечера стояли длинные. Я бегала по двору в одной кофте и не думала о том, что будет через месяц. Что осень — унылое время, я узнала позже.

Постепенно что-то начало меняться. Замужество, казалось бы, радостное событие, принесло с собой новые обязанности и ответственность, а вместе с ними ушла прежняя лёгкость. Мы поженились осенью. Жила я тогда другим: платье, гости, дом, планы. А позже заметила: с тех пор каждая осень ложится на меня тяжелее предыдущей.

Объясняла я это просто: выросла, дел прибавилось, устаю. Так объясняла год за годом, и объяснение меня устраивало.

В быту тоже всё сходилось на осени. Уборка сада стала ежегодным ритуалом, который означал: лето кончилось, готовься к зиме. Листья падали с деревьев, увядшие растения требовали ухода, сад нужно было обрезать, укрыть, привести в порядок. Я ходила по нему с граблями и мешками, тянула, наклонялась, складывала, и вместе с этим уходила куда-то бодрость, а вместо неё приходили меланхолия и мысли о быстротечности времени. Я смотрела на увядшее и думала: и у меня всё так же, только этого пока не видно.

Потом была работа — и тоже с осени. Сначала бухгалтерия, потом торговый отдел, потом свой зал. В зале я работала с утра и до восьми вечера: шутила, поправляла стойки, называла всех по именам. После работы была выжата, а когда за окном ещё и дождь, груз обязанностей ложился на плечи особенно тяжело: я приходила домой и ещё долго говорила голосом, в котором было на два тона больше, чем во мне.

Голос этот я замечала вечером, когда все расходились: он ещё держался, а мне уже ничего не хотелось. К ночи я не могла бы сказать, где я настоящая — та, что весь день шутила и помнила, у кого что болит, или та, что сидит одна и ждёт, когда в доме стихнет.

Я переключалась. Стоило занять себя — зал, дом, чужие заботы, — и на время становилось легче. День заканчивался, и тяжесть возвращалась. Она всегда возвращалась.

Так прошёл сентябрь, за ним октябрь. Ничего не случалось. Я бы не назвала ни одного дня, из-за которого стало хуже, и это как раз и было хуже всего: не за что было зацепиться. Спроси меня кто-нибудь, как дела, я бы ответила честно: хорошо. И это была правда — и то, что хорошо, и то, что вечерами мне нечего себе сказать.

В октябре я приехала к родителям на выходные. Дом был тёплый, мама расспрашивала про детей, папа что-то поправлял в сарае, и всё это было знакомо и ладно. Я сидела с ними за столом, слушала, отвечала на вопросы, смеялась над чем-то, и вдруг мне подумалось: хочу в лес. Очень хочу. Что-то тянуло меня туда, и что это, я не понимала. Не гулять, не дышать воздухом, не «отдохнуть от города». И от того, как я этого захотела, мне стало не по себе.

Такое у меня было и раньше. Рядом с домом был старый школьный сад, и, когда мне было не по себе, я уходила туда гулять. Зачем я туда шла и почему там становилось легче, я не понимала и тогда.

Потом я перестала ходить куда-то просто так, без дела. Дом, работа, магазин, уроки — всюду я шла, чтобы что-то сделать; даже в субботу куда-то шла и что-то несла. А тут встала и пошла, и никто меня не удержал: мама только спросила, когда я вернусь.

За деревней дорога уходит в поле, а оттуда начинается лес. Я шла медленно, сама себе не веря, что иду. Было светло, только серо, и влажная земля пахла сильнее, чем в городе. Опавшие листья лежали слоем и шелестели под ногами едва слышно, поднимая запах прохладной земли с плесенью. Деревья стояли вокруг, каждое пахло по-своему. Хвоя — свежо, холодно, будто её вымыли. Дуб — терпко, как старая мебель. Берёза — сладко, почти как сок, если надрезать кору. Я втягивала воздух и различала каждый запах, будто пришла сюда именно за этим, хотя ничего такого не собиралась делать.

Тропа тянулась по краю поля, узкая, в одну ногу, и я всё время видела за полем дома: они стояли далеко и были похожи на кубики. Я слышала только себя: свои шаги и своё дыхание. В городе в голове у меня не смолкало — кому ответить, что не забыть, кого предупредить. Здесь оно кончилось, и идти стало легко.

Чем же ты пахнешь, осень? — спросила я себя, и голос внутри был добрый.

Ты пахнешь словами: очнись, остановись, оглянись, посмотри.

Я не испугалась этих слов. Внутри было тихо, как в доме, из которого все вышли, и в этой тишине не было ни одного голоса из тех, что обычно наперебой советовали мне, как жить. Ни «соберись», ни «у тебя всё есть», ни «у людей хуже». Я ждала, когда они вернутся, — а они не возвращались. Я глубоко вдохнула холодный воздух и поняла, что не боюсь здесь ничего: ни тишины, ни того, что я тут одна.

Я ничего не делала: не разбиралась, не решала, себя не уговаривала. Я и не думала, что это может быть чем-то важным, — просто пришла в лес в октябре. И всё-таки запомнила это время: по запаху, по свету, по тому, как пусто было в голове.

Что-то во мне стало простым и чистым, как будто дорога к самой себе лежала вот здесь, между этими стволами, и её надо было всего лишь увидеть. Ни одна мысль за это время не задержалась во мне дольше минуты, и я этому не сопротивлялась. Уходить не хотелось, и я осталась, пока не замёрзли руки.

Потом надо было возвращаться. Я вышла из леса той же дорогой, вернулась домой, и за столом меня спрашивали, где я была, а я отвечала, что гуляла. Мне не хотелось ничего объяснять, и я не знала, что тут объяснять: со мной ничего не случилось. Я стояла в лесу. Но я уже знала, что вернусь сюда.

В тот день у меня ничего не решилось. Дальше всё пошло как прежде, и осень была такая же. Осталось только одно: с того момента у меня было место, куда можно прийти. Что с этим делать, я не понимала ещё долго.

Пробовали ли вы остановиться в такие дни — и что вы в них увидели?

Снаружи всё в порядке

Чужое состояние я видела в ту же секунду, а своё не видела вовсе. Мне не надо было объяснять, что человеку плохо: я читала это по тому, как он стоит, куда смотрит, как держит плечи. Новенькую в группе я поняла по рукам — она ещё молчала, а мне уже было видно, что ей неловко. Мне даже говорили это как комплимент: я всех понимаю, ко мне все идут. Понимать людей было моим талантом, а на себя у меня не было ни времени, ни отдельного разговора.

Новенькая пришла раньше всех, встала у стены и ни к кому не подходила. Я подошла, спросила про здоровье, она сказала про колено: беспокоит на приседаниях. Я поставила её в задний ряд и показала облегчённый вариант.

Час я вела не останавливаясь. Музыка, счёт, дыхание: «вдох на два, выдох на четыре» — и глазами по ряду. За час я видела в них больше, чем они говорили: кто пришёл после ссоры — по тому, как выбирает место; кто не спал; кто решил себя сегодня не жалеть. С этими последними я говорила мягче всех, потому что они строже всех к себе. У новенькой на середине часа перестали дрожать руки, и она перестала оглядываться на соседок.

После занятия она подошла и сказала спасибо, как будто я сделала для неё что-то большое. Мне стало тепло. День был не зря: есть женщина, которой сегодня стало легче, и это моя работа. И вот что странно: про эту женщину я помнила всё, а про себя в тот же самый день — ничего.

Помню, как у двери задержалась одна — та, что ходит ко мне четвёртый год. «Ты как будто никогда не устаёшь», — сказала она. Я засмеялась и сказала, что это всё зал, не я. И верно: на людях я не уставала, в зале сил хватало на всех. Я уставала потом, дома, вечером, и сама этого усталостью не называла.

В восемь я гасила свет, закрывала зал и шла домой. Дома были все. Младший играл на полу, строил что-то из кубиков и то и дело звал: «Мам, смотри». Через минуту он звал снова, и снова нужно было посмотреть, потому что для него это было важно, а важное у четырёхлетнего — всё, что он делает. Старший рассказывал про контрольную: половина класса не решила, он решил, но первую задачу переделал зря и теперь жалел. Муж рассказывал про работу: у них меняется начальник участка. Меня спрашивали, как прошёл день, и я отвечала: нормально. Я слушала старшего, кивала мужу в нужных местах, вставала и садилась обратно.

Весь вечер меня дёргали: я отвечала, поправляла, находила потерянное, и каждой части меня что-то было нужно. Ко мне обращались, и я отвечала одно и то же: «Сейчас, подожди, дай мне минуту». Так отвечает любая мама, у которой заняты руки, и я не видела в этих словах ничего особенного. Дом шумел вокруг меня, и всё держалось на мне.

Только когда все разошлись, я заметила, что за этот вечер не слышала ни одной своей фразы: они говорились сами, и все были правильные. И всё же иногда, среди этого, я слышала себя: отвечаю сыну чуть-чуть через силу.

Снаружи всё было в порядке. Я любила свой дом, своего мужа, своих сыновей, свою работу, и мне не на что было жаловаться. Вопрос «а как я» в такую жизнь не помещался: под него не оставалось места.

Но как только младший засыпал и последняя дверь закрывалась, во мне что-то опускалось, как будто кончилась смена. Ещё минуту назад всё это было моим и настоящим. А потом наступал мой час: дом затихал, и я оставалась одна. Уходила к себе, брала книгу или просто ложилась. Никто не зовёт, никто не заглядывает. И отдыха в этом часе не было: я не ждала его как отдых — я его пережидала. Ничей в моих сутках была одна ночь, и я до неё доживала.

Там я замечала, что ничего не хочу. Не «нет сил» — силы были. Ни поехать куда-нибудь, ни купить, ни позвать гостей, ни смотреть кино, ни радоваться. Ложилась рано, спала долго, а утром было тяжело вставать.

Так было у всех, я думала: устали, осень, нагрузки. Объяснения были хорошие, и под ними можно было жить дальше. Я ни разу не спросила себя, отчего так. Вечером день был хороший. Утром я не знала, зачем он начинается.

Писем приходило много, отвечать днём было некогда, и я разбирала их ночью.

В тот вечер я открыла письмо от Лены. Она занималась у меня второй год, сначала в зале, потом в проекте. Письмо было длинное и начиналось не с начала.

«Я срываюсь на своих. На мужа, на детей, по любому поводу. Потом всю ночь себя за это ем, утром прошу прощения, вечером всё повторяется. Я не понимаю, что со мной. Я их люблю. И я устала быть такой».

Я прочитала два раза. Такие письма я читала быстро: за строчками видно то, чего в них не пишут.

Ответ я писала ей долго. Первое, что нужно было сказать: ты срываешься не на них. Ты срываешься вечером, когда силы кончились, и злость ищет, на кого лечь, а ближе всех всегда дети. Дальше я написала ей то, что видела в её дне: работу, дом, чужие ожидания, вечное «ещё чуть-чуть», и к восьми вечера она приходит к своим пустая. Злость на них — это злость на себя за то, что не выдерживает. Матерью она от этого не перестаёт быть, и никто от неё не требует быть хорошей всегда.

Потом я написала три вещи, которые ей будет сделать трудно, и сказала, что трудно и будет.

Десять минут утром, пока никто не встал. Сесть с чаем и ничего не делать, не планировать день, не проверять телефон. Это не отдых, а место, где у неё снова появляется она сама.

Вечером сказать вслух: у меня кончились силы, это не про вас. Дети поймут быстрее, чем кажется, а мужу нужно услышать это словами, а не догадаться.

И не обещать себе, что завтра будет по-другому. Обещание — это ещё одна планка, а она и так живёт с планкой.

В конце я спросила, когда она в последний раз была одна и спала восемь часов. Я спрашивала это у всех и почти всегда знала ответ.

Я перечитала, убрала два лишних абзаца, отправила и закрыла ноутбук. Письмо получилось хорошее. Я знала, что делать с чужим вечером.

Женщины в зале были разные, и почти каждая со своей историей, которую рассказывала не сразу. Одна пришла ко мне в сентябре — худая, собранная, с блокнотом, где всё было записано: сколько воды, сколько шагов, во сколько легла. Она приходила первой, уходила последней, делала всё, что я говорила. К ноябрю она стала приходить реже.

Потом я спросила, что случилось. Она ответила, что всё делала правильно, а потом перестала — и не понимает почему. Сказала это почти виновато, как будто принесла мне сломанную вещь.

Мы сидели в пустом зале, уже после занятия, и она говорила, что с ней что-то не так: надо радоваться, а ей всё равно. Что она заставляет себя вставать, приходит, делает, а вечером лежит и думает, что завтра снова всё то же. Что улыбается, когда надо, и это получается, а внутри будто выключили свет, и она не знает, куда его включать. Она замолчала и ждала, что я скажу: «Да, это ерунда, соберись, ты просто устала».

Я сказала то, что говорю всем и давно: дело не в мотивации и не в погоде. Дело в состоянии, в котором человек живёт, — оно и садит его на диван, и гасит любое желание, и вешает на всё серую плёнку. Дисциплина доводит дело до конца, но из пустоты она не выводит: человек держит дом, работу, учёбу, делает как надо, а внутри не меняется ничего, и однажды он падает и винит себя. И винит он себя зря, потому что дело было не в его характере.

Я говорила ровно и честно, и каждое слово было правдой. Я не подбирала для неё особых слов и не утешала тем, во что сама не верю. Она кивала, а голос у меня звучал уверенно, без усилия, и в нём не было ни одной фальшивой ноты.

Потом она ушла, и всю дорогу домой — эти две минуты и двор — слова шли со мной. Я пришла, села на кухне, и они вернулись снова. Я смотрела на фонарь и мелкий дождь за окном и понимала, что всё, что я говорила ей, я говорила о себе. Два моих собственных предложения, сказанных вслух, вернулись ко мне и встали рядом.

С того вечера ничего не решилось — и я не хочу, чтобы это выглядело так, будто я тогда же всё поняла. Я легла спать, утром пошла на тренировки и дальше жила как жила. Осень шла такая же, и мне в ней было так же. Изменилось одно: с того дня я стала слышать свои слова. Раньше они говорились и исчезали; теперь, сказав кому-то «дело не в погоде, дело в состоянии», я не могла отделаться от них так легко. Они оставались во мне и спрашивали: а у тебя?

Что вы говорите себе, когда вам плохо, а жаловаться не на что?

Ты можешь лучше

Самое частое, что я слышала внутри, было короткое: ты можешь лучше. Я не помню, когда оно появилось, — кажется, было всегда.

Оно говорило это не со злом. Почти ласково, как говорят тренеры, когда человек ещё способен на большее. Ты можешь лучше — значит, встань и сделай. Ты можешь лучше — значит, то, что ты сейчас сделала, ещё не предел. Ты можешь лучше — значит, расслабляться рано. В нём не было ни напора, ни упрёка, и от этого оно было убедительнее любого крика: с ним не поспоришь, оно право по фактам.

Я привыкла к этой фразе, как привыкают к шуму за окном. Она подгоняла меня с утра и не отпускала до ночи, и я никогда не думала, что это отдельный голос: мне казалось, что это во мне звучит моя же сила. Я была уверена в работе — и слышала: ты можешь лучше. Я хорошо вела людей — и слышала: ты можешь лучше. Я уставала и садилась — и слышала: ты можешь лучше. Так это и работало: оно никогда не мешало мне быть уверенной, потому что я принимала его за себя.

Сначала это касалось зала. Потом я заметила, что и во всём остальном. Я могла лучше говорить с сыном — не так резко, не так быстро, внимательнее. Могла лучше заботиться о муже: не уставать, не отвечать через силу. Могла лучше отвечать матери: подробнее, теплее, не в тот момент, когда уже нет сил. Могла лучше выглядеть, лучше спать, лучше чувствовать. Что-то внутри меня никогда не бывало довольно тем, как я живу, и каждая моя попытка всё равно оставалась недостаточной.

Было и ещё одно, о чём я долго не догадывалась: я не умела отдыхать. Не то чтобы я работала без выходных — отдыхала я нормально. Но отдых у меня всегда шёл с оговоркой. В воскресенье, когда все расходились по своим делам, я садилась наконец в кресло, и через полчаса во мне поднималось: могла бы сейчас разобрать шкаф. Мысль была дельная — шкаф и правда стоял неразобранный. Я откладывала то, что держала в руках, шла разбирать, выбрасывала старое, складывала заново, и тут же находилось ещё одно дело: позвонить, доделать, начать. К вечеру я падала в кресло уже без сил и думала, что день прошёл хорошо.