Я позвонила в депо и предупредила, что сегодня возьму отгул. Иван Петрович, услышав, что у меня «семейные обстоятельства», не стал расспрашивать — за что ему отдельное спасибо. Сказал только: «Отдыхай, Виктория, на линии без тебя справятся. Не такие уж мы и безрукие».

Вот так, подумала я, кладя трубку. Оказывается, чтобы взять отгул, достаточно сказать «семейные обстоятельства». А я-то, дура, двенадцать лет отпахала, боясь лишний раз отпроситься.

К десяти Артём проснулся. Вышел из комнаты, заспанный, с всклокоченными кудрями, в мятой футболке, и уставился на меня так, будто не ожидал увидеть дома.

— Мам? А ты чего дома? — спросил он хрипло.

— Отгул взяла. Поедем в больницу. Ты не забыл, что сегодня посещение?

Он моргнул, будто только сейчас вспомнил, что вчера вообще-то случилось, и в его глазах снова промелькнуло то самое выражение — смесь страха и надежды.

— Не забыл. А можно… — он замялся, — можно я сегодня один? Ну, без тебя?

— Нет, — твёрдо сказала я. — Поедем вместе. Мне нужно с ним поговорить.

— О чём?

— Обо всём, — уклончиво ответила я. — Иди завтракай. И приведи себя в порядок. А то похож на домового, который всю ночь печку разбирал.

Артём слабо улыбнулся и поплёлся в ванную.

В больницу мы выехали в час дня. Погода не улучшилась ни на градус: всё тот же мокрый снег, всё тот же пронизывающий ветер, всё та же бесконечная московская серость. Я вела машину и украдкой поглядывала на сына. Он сидел, прижимая к груди пакет с апельсинами и каким-то соком, которые мы купили по дороге в круглосуточном магазине.

— Думаешь, ему можно апельсины? — спросил вдруг Артём, глядя на пакет.

— Врач сказал — состояние стабильное. Значит, можно. Витамины ещё никому не вредили.

— Ну, если только на них нет аллергии.

— А у него есть?

Артём задумался.

— Вроде нет. Он вообще редко болеет. Здоровый как бык.

— Это хорошо, — кивнула я. — Значит, быстро восстановится.

Остаток пути мы проехали молча. Каждый думал о своём. Я — о том, как буду смотреть в глаза человеку, которого полгода считала чуть ли не врагом, и который теперь, оказывается, любит моего сына. Артём — наверное, о том, как там Стас, и не злится ли он, что Артём оставил его одного.

Больничный запах ударил в нос, как только мы вошли в вестибюль. Хлорка, лекарства, и ещё что-то неуловимое, от чего на душе становилось неуютно. Я почему-то с детства не любила больницы. Может, потому, что в них слишком много чужой боли, слишком много тревоги, разлитой в воздухе, как запах.

Часы посещений — с двух до четырёх. Мы приехали раньше, пришлось ждать в холле, на тех же жёстких скамейках, что и вчера. Артём нервничал: то вставал, то садился, то принимался листать что-то в телефоне, то откладывал его в сторону. Я наблюдала за ним и молчала. Ему нужно было перегореть.

В два часа дня мы наконец поднялись на третий этаж, в хирургическое отделение. Пахло там ещё сильнее, чем внизу, и в воздухе стоял тот особенный больничный гул — приглушённые голоса, скрип каталок, писк приборов.

Палата была четырёхместная. Три койки пустовали, на четвёртой, у окна, лежал Стас.

Увидев его, я на секунду опешила. Это был не тот брутальный, собранный парень, которого я привыкла видеть. В больничном халате, бледный, с перебинтованной рукой на подушке, с тёмными кругами под глазами и той самой щетиной, которая за сутки стала ещё заметнее, он выглядел… уставшим. И каким-то незащищённым, что ли. Таким, каким я его никогда не видела.

— Тёмик, — первым сказал он, и губы его тронула слабая улыбка. — Пришёл.

Артём бросился к нему, чуть не опрокинув стул, и уселся на край кровати, осторожно, будто боясь сделать ему больно.

— Как ты? — спросил он, заглядывая Стасу в лицо. — Больно?

— Терпимо, — ответил Стас. — Колют что-то, так что почти не чувствую. Ты чего припёрся? Тебе же на пары.

— Какие пары, — отмахнулся Артём. — Я отпросился.

— Зря. Учёба важнее.

— Учёба подождёт, — отрезал Артём. — Ты важнее.

Стас перевёл взгляд на меня, и улыбка его погасла. Лицо снова стало привычным — холодным, настороженным, с той самой колючестью во взгляде, которую я так хорошо знала.

— Виктория Сергеевна, — кивнул он. — И вы здесь.

— Я здесь, — подтвердила я, проходя в палату и садясь на стул у изножья кровати. — Как видишь.

Повисла пауза. Тяжёлая, вязкая, как кисель. Артём переводил взгляд с меня на Стаса и обратно, нервно теребя край одеяла.

— Тёма, — сказала я наконец, — выйди-ка на пару минут. Нам со Стасом нужно поговорить. С глазу на глаз.

— Мам, я…

— Выйди, — повторила я мягко, но таким тоном, что возражения не принимались. — Ничего страшного не случится. Я не буду его есть. Он, между прочим, после операции.

Артём помялся, бросил на Стаса тревожный взгляд, потом нехотя поднялся.

— Я в коридоре, — сказал он, ни к кому конкретно не обращаясь, и вышел, осторожно прикрыв за собой дверь.

Мы остались вдвоём.

Стас смотрел на меня в упор. В его карих глазах читалась настороженность — как у человека, который всю жизнь привык держать оборону и не знает, чего ждать от собеседника. Я тоже молчала, собираясь с мыслями. С чего начать? С того, что я всё знаю? Или с того, что я, возможно, была несправедлива? Или с вопроса, который мучил меня всю ночь?

— Артём мне всё рассказал, — сказала я наконец. — Вчера. После того как тебя увезли.

Стас не дрогнул. Только чуть прищурился.

— И что именно «всё»? — спросил он ровно.

— Про вас двоих. Про то, что вы… встречаетесь. Уже полгода.

— Встречаемся, — повторил он, будто пробуя это слово на вкус. — Ну да. Встречаемся. И что теперь, Виктория Сергеевна? Будете меня гнать? Запрещать ему со мной видеться?

— А ты всегда такой? — не выдержала я.

— Какой?

— Колючий. На каждый вопрос — сразу в атаку. Я ведь ещё ничего не сказала, а ты уже ощетинился.

Стас помолчал, отвёл взгляд к окну. За стеклом шёл снег — ленивый, редкий, будто и он устал за эти дни.

— Привычка, — негромко сказал он. — Защитная. У меня, знаете ли, не было в жизни повода расслабляться.

— Что это значит?

— А то, — он снова посмотрел на меня, — что всю жизнь приходится что-то скрывать. От родителей, от коллег, от всех. Привыкаешь жить в панцире. Панцирь, он… защищает.

Я смотрела на него и впервые за полгода, кажется, начала видеть. Не «подозрительного взрослого мужика, который липнет к моему сыну», а человека. Уставшего. Одинокого. Привыкшего к тому, что его не понимают и не примут.

— Стас, — сказала я медленно, — я пришла не скандалить. И не запрещать. Я пришла, чтобы… понять.

— Понять что?

— Всё. Тебя. Тёму. Ваши отношения. То, почему мой сын боялся мне признаться. То, почему ты прячешься ото всех.

Он усмехнулся — невесело, одними губами.

— Вы хотите понять за один разговор то, что я сам в себе годами не могу разобрать.

— А ты попробуй объяснить. Может, у нас двоих получится лучше, чем у тебя одного.

Стас долго смотрел на меня. Потом медленно сел на кровати, морщась от боли в руке, и я заметила, как дрогнула повязка.

— Лежи, — сказала я. — Не надо вставать.

— Я лучше сидя, — ответил он. — Не люблю говорить снизу вверх.

Я не стала спорить. Он откинулся на подушку, пристроил перебинтованную руку на коленях и, глядя куда-то в стену, заговорил. Тихо, ровно, будто рассказывал не мне, а самому себе.

— Мне двадцать пять. иву один, работаю. Машина, квартира, хорошая зарплата. Со стороны — всё есть, живи да радуйся. Только вот… — он усмехнулся, — вся эта жизнь — наполовину враньё.

— В каком смысле?

— В прямом. На работе никто не знает, что я гей. Если узнают… — он покачал головой, — ну, вы понимаете. У нас коллектив такой, что лучше не рисковать. Друзья… у меня их, по большому счёту, нет. Есть приятели, с которыми можно выпить пива и поговорить о футболе, но это не друзья. Родители… — он запнулся. — Родители живут в другом городе. Мы созваниваемся раз в месяц, не чаще. Про то, что я гей, они не знают. И, наверное, никогда не узнают.

— Почему?

— Потому что для них это… — он снова запнулся, подбирая слова, — это будет удар. Отец у меня военный. Отставник. С его понятиями… В общем, неважно. Я просто не хочу их расстраивать.

— И поэтому ты прячешься? Всю жизнь в панцире?

— Поэтому. Панцирь удобнее, чем открытые раны. Я примерил его давно, ещё в школе, и с тех пор не снимаю.

— А с Тёмой? — спросила я. — С ним ты тоже в панцире?

Стас замолчал. Лицо его изменилось — стало мягче, и я снова увидела того самого человека, который вчера, на пороге моей квартиры, смотрел на моего сына с такой нежностью, что у меня сжималось сердце.

— С ним нет, — тихо сказал он. — С ним я… настоящий. Понимаете, Виктория Сергеевна, со всеми остальными я должен быть холодным. Потому что если расслабиться, если показать, какой я на самом деле, — всё. Съедят. А с Тёмиком… с ним я могу быть собой. Он — единственный человек, рядом с которым я не притворяюсь.

— Почему он?

Стас пожал плечами.

— Не знаю. Не умею объяснять такие вещи. Просто… он меня видит. Настоящего. И не боится. И не презирает. И не ждёт, что я буду кем-то другим. Он просто… есть. И этого достаточно.

Я смотрела на него и чувствовала, как что-то во мне медленно, но верно меняется. Та самая неприязнь, которую я лелеяла полгода, таяла, как снег под весенним солнцем. И на её месте оставалось… что-то другое. Сочувствие, может быть. Или уважение. Или просто понимание.

— А те семь лет разницы? — спросила я. — Тебя не смущает, что он младше?

— Смущало, — честно ответил Стас. — Поначалу. Думал, ну что у нас может быть общего. А потом понял, что возраст — это просто цифры в паспорте. Тёмик умнее и взрослее многих, кому за тридцать. И при этом в нём есть такая… чистота, что ли. Наивность. Он ещё не успел стать циничным, как все вокруг.

— А ты циничный?

— Я — да. Уже. К сожалению. Может, поэтому он мне и нужен. Чтобы помнить, каким можно быть, когда тебя ещё не поломали.

Мы снова замолчали. За окном падал снег. В коридоре кто-то катил каталку, и звук этот был тяжёлым, монотонным, как биение сердца.

— Стас, — сказала я, — а почему ты сразу не сказал? Мне. Почему вы оба полгода скрывали?

Он поднял на меня глаза.

— А вы бы поняли? — спросил он просто. — Вот честно. Полгода назад, если бы Тёмик пришёл и сказал: «Мам, я гей, а это мой парень Стас, ему двадцать пять», — вы бы поняли?

Я открыла рот, чтобы ответить, и… не смогла. Потому что честного ответа у меня не было. Полгода назад я, наверное, не поняла бы. Испугалась бы. Начала бы скандалить, запрещать, обвинять Стаса во всех смертных грехах. Я ведь, честно говоря, и так его обвиняла — просто молча, про себя.

— Вот видите, — невесело усмехнулся Стас. — Поэтому и не сказали. Боялись, что вы нас не примете. А терять вас Тёмик не хотел. Он вас очень любит, знаете. Постоянно о вас говорит. «Маме бы понравилось», «мама бы оценила»… Он боялся этого разговора больше, чем вы можете себе представить.

— А ты?

— Что я?

— Ты боялся? Стас помолчал.

— Боялся, — признался он. — Только не за себя. За него. Что вы его выгоните, или устроите скандал, или… ну, не знаю, начнёте лечить. Знаете, как бывает. Он вас боится потерять, а я боялся, что потеряет. Это разные вещи.

Я смотрела на него, и в груди у меня что-то сжималось. Тёплое, щемящее. Чувство, которое я не могла до конца определить.

— Я не выгоню его, — сказала я. — И лечить не буду. Я… мне нужно время, чтобы всё это принять. Но я не отвернусь от сына. И от тебя, раз уж вы теперь… — я запнулась, — раз уж вы вместе.

Стас поднял на меня глаза, и в них впервые за всё время промелькнуло что-то похожее на благодарность.

— Спасибо, — тихо сказал он. — Это… это больше, чем я ожидал.

— А что ты ожидал? Что я приду сюда с вилами?

— Честно? Примерно.

— Дурак, — фыркнула я, но уже без злости. — Вилы у меня, между прочим, в депо остались. В трамвайном.

Стас хмыкнул, и на его губах появилась та самая улыбка, которую я вчера видела в дверях. Не холодная усмешка, а нормальная человеческая улыбка. И от этой улыбки он вдруг стал совсем другим — моложе, проще, живее.

— Ладно, — сказала я, поднимаясь, — пойду позову Тёму. А то он там, небось, весь извёлся.

— Подождите, — остановил меня Стас. — Ещё один момент.

— Что?

— Вы вчера… — он замялся, — вы видели, как я… ну, этот взгляд. В дверях. Я не хотел, чтобы так получилось.

— Что получилось?

— Что вы всё так узнаете. Не так я себе это представлял. Хотел когда-нибудь рассказать. По-нормальному. А получилось вот так, с кровью и скорой.

— В жизни всё получается не так, как представляешь, — философски заметила я. — Это нормально. Главное, что ты жив и руку починили.

— И что вы теперь знаете.

— И что я теперь знаю, — согласилась я. — Знаешь, может, оно и к лучшему. Сколько можно было тянуть?

Я пошла к двери, но у порога обернулась.

— Стас, — позвала я.

— Да?

— Тёма сказал, ты порезался о стакан. С дефектом.

— Ну да. Бывает. Взял стакан, а он треснул.

— А стакан-то откуда был?

Стас нахмурился, будто вспоминая.

— Из серванта. В кухне. Ну, там, где у вас хрусталь стоит. Я взял, чтобы воды налить.

Я кивнула, хотя внутри у меня что-то кольнуло. Из серванта. Хрусталь. Старый бабушкин хрусталь, который я не трогала годами. И вдруг — треснул в руке? Стакан, который пережил переезды, мойки, годы и годы…

— Ладно, — сказала я, отгоняя странное чувство. — Выздоравливай. Тёму позову.

И вышла в коридор.

Артём стоял у окна, нервно кусая губу, и смотрел на падающий снег. Увидев меня, он дёрнулся, будто ожидал приговора.

— Ну что? — выпалил он. — Как всё прошло?

— Нормально, — ответила я. — Иди к нему. Он тебя ждёт.

— А ты?..

— А я посижу здесь. Поговорите. Вам есть о чём.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Утро понедельника, или Как меня чуть не сбил собственный трамвай

Полная версия