Ворон соткан из одного сентябрьского дня, и каждое сказанное им слово вынимает часть этого дня — запах дыма, стук дождя, детский смех, — пока день не перестанет существовать. Посылает его тот, кто лежит на цепях под Москвой и не помнит лица собственной племянницы: всё, чем он помнил, ушло на письма. Письмо приходит к ней на двенадцатую ночь после того, как её сожгли. Дом на Сапёрном заперся изнутри — сам, без ключа, без рук. Он подставляет ей половицы под босые ступни, разводит стены, показывает лестницу, которой нет ни на одном чертеже. Дом спас её не потому, что любил. Дом спас её потому, что она была ему нужна. Её тень отделяется от пола и говорит голосом, влажным от насмешки. Полтора века Диана держала её в клетке — и не понимала, что заперла там себя. А в серых зданиях без вывесок работает Орден. Он не жжёт костров — он заполняет бланки. И к его дверям стоит очередь. Живые люди. Пришли сами. «А это больно?» «Говорят, нет. Говорят, просто перестаёшь».

Мрак, друг мой