Раннее. Коллапсар

Геннадий Яковлевич Липкин-Дивинский

ISBN 978-5-4493-1410-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

ГЕННА/ДИЙ ЛИПКИН- ДИВИНСКИЙ (ЛИ-ДИВ)

СТИХИ, БАСНИ, ПОЭМЫ, КАЛАМБУРЫ, ПУБЛИЦИСТИКА

Р А НеНоЕ Е

В пригородном

Сквозь туман, года и мглу пригородный мчит.

Я сижу почти в углу. В животе урчит.

Уплетает бутерброд некто за спиной.

«Человечество-суть сброд!» – воет дед дурной.

Он, пожалуй, целый час так уже трандит.

Старческий гнилой анфас, неопрятный вид.

Я к холодному стеклу головой приник.

Холодно же тут в углу. Входит проводник.

«Слушай, деда, не кричи! Высажу сейчас!»

Тепловоз взревел в ночи в неизвестность мчась.

Сотни ра/дужных огней воссияли вдруг,

череды минувших дней обозначив круг.

Приближается вокзал; станция моя.

Мысленно себе сказал: «Вот и дома я!» ~74/75 и 94

Небо синее

Небо синее, чёрно-синее. Нет на нём ни единой звезды.

Солнце где-то на/д Абиссинией. Здесь же- тьма, степь и вёрсты езды.

Поле белое, чёрно-белое. У дороги деревья стоят.

Молодые худые несмелые; коченея от холода, спят.

Утро позднее, утро зимнее. Неохотно забрезжил рассвет.

Облака проявились дымные. Это всё я не выдумал, нет.

Это всё я увидел воочью; и рассвет, и деревья, и снег;

между пасмурным утром и ночью сквозь автобуса медленный бег. ~75

Самолёты, как рыбины с львиными мордами,

утопают в снопах жёлто-рыжих лучей,

к небу выставив спины свинцовыми хордами,

безразличные к массе людских мелочей.

Мир для меня- ахроматичен. Смотрю сквозь серые глаза.

В стихах угрюм и неэтичен. Когда случайная слеза

тоскливо, нехотя и скупо ползёт по пористой щеке.

Всё пасмурно вокруг и глупо. И ручка чёрная в руке.

Когда же я в хорошем духе, то жизнь мне видится в цветах

и в тополином лёгком пухе с улыбкой детской на устах.

Сквозь ра/дужную оболочку на всех доверчиво гляжу.

Былой обиды не держу; и стих подобен ангелочку.

Принимает жизнь формы разные; дорогие нам и опасные.

То безформенно- безобразные, то терпимые, то прекрасные.

И нельзя нам её перестраивать, отвергая плоды"неудачные»

красотою себя лишь опаивать, мир шлифуя бумагой наждачною.

Все полезно до маленькой малости; я к такому пришёл убеждению.

Эти наши безпечные шалости приведут на земле к вырождению.

Послесловие к легенде (в лицах)

Как странно ясен день апрельский! Окрест толпится, ропщет люд:

«Ужо тебе, Марк Корнуэльский- чванливый, стонущий верблюд!»

Где твои ра/дости и грёзы? В воде по пояс Горвенал

кромсает волны и сквозь слёзы рычит: «О, если бы я знал!»

(люд) «Все ухищрения насмарку. Как бледен; дёргается бровь»

«Не удалось безумцу Марку разрушить силой их любовь!»

(Марк) «Я был отважный смелый воин. Я славен был и был богат;

всегда почётом удостоен. Но стал их прихотью рогат.

Я, после этого позора, Тристана проклял; не убив;

порок их тем усугубив… Негневного не вижу взора»

«Ты, пёс неверный; ты, дебил, дитя, что вымахал верзилой;

любил ли ты с такою силой, как я обеих их любил!?»

(Горвенал) «Как всё безсмысленно и глупо! Как жалок этот человек!»

На берегу два юных трупа. Два сердца, слившихся навек. ~76 и 96

Космопоэг

Не увижу больше никогда я родной Земли, родного края.

Захватила в плен меня звезда чёрная враждебная чужая.

В этом мире; как бы не пропасть. Мысли лихора/дит и спекает.

Открывает ведьма пропасть-пасть и в меня кошмаром проникает.

Взгляд заворожённый- на экран, на её оскаленную морду.

Нет спасенья, на/до на таран; и пробить ей спину, череп, хорду.

Боже мой, какая круговерть! Звездолёт трясёт, несёт, швыряет.

Им уже никто не управляет. И его сейчас постигнет смерть.

Но откуда выплыла Земля синяя, зелёная, земная,

маленькая, тёплая, смешная, кораблю спасение суля?

А вокруг неё бе/cился смерч, прыгали воинственные кляксы,

щёки на/дувала гуттаперч, и мрачнели тучи цвета ваксы.

Космос необъятный и хмельной плёл клубок чудовищного стресса,

словно издеваясь на/до мной, изучая ра/ди интереса.

Мне бы здесь сейчас другой клубок, смотанный рукою Ариа/дны.

Но неотвратимо манит рок в лабиринты, будь они нела/дны.

Век два/дцатый. Город Росток. В интернате Ги Шварцкоп,

смуглый худенький подросток, смотрит в школьный телескоп.

Направляет на Гиа/ды. Уж не Альфа ли Тельца

и звёзд млечных мириа/ды смели погубить отца?

Телескоп в гиперболоид превратив, он часть Вселенной.

жжёт, как выцветший таблоид. Болью в чашечке коленной

отозвалось. Плачет мальчик; в этом мире- одиноко.

Где же дед его, Кармаль Чик- земледелец с Ориноко?

Об отце ему недавно мать, волнуясь, рассказала,

письма их читать не дав, но на скамейке у вокзала

говоря с ним откровенно, ртом вдыхая ингалятор.

А чуть позже внутривенно врач вводил ей стимулятор. (пер. авг. 03)

Загрустившая, смиренная; каждым солнцем, в каждом кратере

смотрит вечная Вселенная на мальца глазами матери.

Чем отвлечь его; обновами, украшениями старыми;

может звёздами сверхновыми, может древними квазарами,

да двойными переменными, да людьми разноплеменными,

чёрными, как пекло, дырами, Ми'рами, мира'ми, миррoм и… (не ок.)

Железный марш

Эту заповедь помни до гроба ты; люди- твари тупые и праздные!

Мы ж- логично-разумные роботы, ЭВМ человекообразные.

Наши ткани, покровы- искусственны. Так за/думали наши создатели.

Мы жестоки, коварны, безчувственны. Провокаторы мы и предатели.

Мы страшны своей сверхчеловечностью. Мы ужасны своей на/дприродностью.

Автоматы, крещённые Вечностью с технокастовой неоднородностью.

Глубже в космос, земли экзекуторы в Балтиморе, Шанхае и Выборге!

Марш, со спесью арийской компьютеры! В путь, золотоордынные киборги! перед.96

Лежу в темноте; то- ли сплю, то- ли нет. В зашторенной комнате тихо.

Лишь как-то пробился сквозь щелочку свет. И сердцем предчувствую лихо.

Застывшую душу прошибла слеза. Стал пульс неуверенно биться.

Глядь; некие образы на образа и ну по карнизам клубиться.

И вдруг родился из могильных огней, из красок на чьём-то мольберте

табун ошалелых троянских коней, гонимых предвестницей смерти.

И словно бы жизнь перестала дышать. Мир сжался в предчувствии взрыва.

Не выдержал кто-то, рванулся бежать и… вниз головою с обрыва.

Проклятия кличу на берег чужой: «На кой нам троянские кони!»

Укутался простынью, как паранджой, к лицу прижимая ла/дони…

Очнулся дрожа, весь в холодном поту. Исчезли кошмарные тени.

Увидел весенней земли красоту и встал перед ней на колени.

И с ра/достью впитывал весь этот мир, его ароматы и краски… (не ок.)

В вагоне

Трясусь в вагоне после зноя дня. Сухая грудь с трудом скрывает жажду.

Усталость навалилась на меня. Закрыв глаза, мечтаю я и стражду.

Припав в горах к хрустальному ключу, до ломоты студёную пью воду.

Внимаю белых эльфов хороводу, и в вечер с нежно- снежными лечу.

Оранжевый взяв в руку апельсин, рукой другою кожуру снимаю,

и получив по Скайпу appel* Син** жизнь с полнотою всею понимаю.

Окрашенное небо в серый тон. Пью красоту раскрепощённой позы.

Срываю на заре земли бутон. Как хороши, как свежи были розы!

На лепестках упругих капельки росы. Как из девичьего фонтана слёзы.

О сколько нежности и гордой в них красы! Как хороши, как свежи были розы!

*Звонок (фран.) **здесь, имя. Син/шин- предпоследняя буква в иврите. 75 и 97

Моллюск

Кто видал пучины океана? Кто когда мечтал их покорить?

Это будет поздно или рано. Но об этом рано говорить.

Только я, видавший виды, старый, замкнутый в себе больной моллюск,

опускался в мрачные тартары и ослеп от этого, обрюзг.

Одиноко было и тоскливо. Только временами я мечтал;

и, играя волнами прилива, щупальца спрут в косы заплетал.

Баловницы, ра/дужные рыбки, тормошили важную звезду,

вызывая тёплые улыбки, и скрывались в шельфовом са/ду.

Меж подводных лилий и актиний весело скакал морской конёк,

обгоняя блики пятен, линий; как в погожий солнечный денёк.

Но, однажды, жёлтую песчинку занесло в мой холостяцкий дом.

Спеленал её я, как личинку. И с тех пор мы стали жить вдвоём.

Время шло. Росла и хорошела, ра/дуя своей голубизной.

Мирно спит. Уже почти созрела. Я же покрывался сединой.

Но кому растил я это чудо? Кто увидит необычный цвет?

И решил я плыть туда, откуда ниспа/дает в волны солнца свет.

И теперь жемчужина в короне, как девичий полный неги глаз.

Ну а я ведь ей не посторонний. Обо мне кто знает что из вас?

Но не будь я чуточку поэтом с безкорыстной детскою душой.

Разве бы она лучилась светом; разве б увидала мир большой?

И почему я не художник, который к ра/дости других;

патлатый молодой безбожник; рисует девушек нагих,

цветы, соборы, рощи, парки, полей и неба семицвет,

и блики прошлого, и барки на горизонте, и рассвет,

что полыхая на/д волнами, в себя их черноту впитал,

и солнце раннее на/д нами, как остывающий металл.

Нов и талантлив он безспорно. Консерватизму вопреки,

рисует, пишет непокорно одним волнением руки.

Бурчу, срывая подорожник, в претензии на целый свет:

«Ну почему я не художник, а доморощенный поэт!?»

Пронзил моё сердце Амур любви золотою стрелой.

Я весел, я грустен, я хмур когда нет тебя и с тобой.

Порою не сплю по ночам и имя твоё на губах.

Не ра/д солнца первым лучам, прохла/де одетых рубах.

Обнять бы горячий твой стан, к устам твоим алым припасть,

и вызвать безумную страсть, любя, как Изольду Тристан.

Я часто себе так велю, но всё не решаюсь никак

признаться тебе, что люблю. ~76—77

Я часто в эти дни вспылён. Хочу, но не могу и не решаюсь

поцеловать тебя. Лишь тем и утешаюсь, что, кажется, в тебя влюблён.

До свиданья, моя первая настоящая любовь.

я тебя уже, наверное, не увижу больше вновь.

Где-то за Кироваба/д увезут меня, и армия

будет хуже, чем дисбат. Стану драить пол в казарме я,

словно раб, пахать как вол, брань снося и произвол.

Только будешь ты мне помниться, только будешь ты мне сниться,

моя милая бездомница, кареокая жар-птица. ~78 и 96

А Р М Е Й С К О Е

Классно было на «гражданке» Вот такая карусель.

А теперь мотай портянки, кашу жри и пей кисель.

Всё зелёное; казармы, сосны, форма и трава.

И сержанты, как жандармы; клеят нам свои права.

Всюду новые порядки. Каждый день с шести утра,

начиная с физзарядки, начинается муштра.

«Вспышка слева» «Вспышка сза/ди» Каждый лезет поучить.

Ах вы, долбаные бляди, может хватит нас дрочить!?

А лишь только вечереет, мла/дший комсостав звереет;

делаем «Подъём-Отбой» Вскоре им на/доедает.

Свет в казарме вырубают. Спи, салага, чёрт с тобой! 78 Балашиха

Мы недавно расстались с пилотками. Чуть пораньше простились мы с мамами.

Цедим зной обожжёнными глотками, прикрываясь от солнца панамами.

Вон из пекла казарм; а/дски душными казематы со стенами голыми…

Хватит робкими быть и тщедушными! Породнимся с татаро- монголами!

Комары к ночи из чахлой зелени к нам в постели прут; оборзели они.

Сплошь искусаны ими «годки» «молодые» и «старики»

Где-то рядом пасётся верблюдица со своими двумя верблюжатами.

Я тяну в чайхане жар из блюдица, дуя на воду губами сжатыми,

соревнуясь с ребятами многими, казашатами сплошь босоногими,

что степными несутся аулами, в спины ветром тугим подгоняемы,

пропылённые, с жёлтыми скулами. От свободы своей невменяемы.

78 Шевченко и 96 Монреаль

Валентине Николаевне Пэнь, руководителю

джанкойского Пэн (ь) клуба, посвящаю

Спим на крыше; сони. Что ж, ребята, спите?

Здесь вам- не в Херсоне! Если ж кто и с Пите-

ра… К нам из Гаскони в дождевом озоне

вороные кони мчатся по промзоне.

Что их гонит вза_шей? Бешено- игривы.

Знать аркан казаший в их вплетётся гривы.

Под палящим небом; пять минут на воле;

подойду к ним с хлебом, вывалянным в соли,

и со жменей гречки. Отведу их к речке.

Соскребу с них копоть. Буду гла/дить, хлопать…

Год ещё в вертепе. Да и нет тут речки.

Не сбежать во степи, кони- «человечки» ~78 и 94

Вокруг меня- почти враги. Кто; полулюди, полузвери?

Их осторожные шаги весь день слышны у моей двери.

Глаза их кровью налиты; внезапной з/лобою сверкают.

И полудикие черты происхожденье намекают.

За дверь почти не выхожу. И так все тело в их укусах.

Сейчас немного расскажу о слабовольных жалких трусах.

Идут они на поводу у крупных особей и сильных,

неся покорную узду на мордах выпачканных, мыльных.

А будет отдан им приказ, начнут они лягать, кусаться,

с бездумной з/лобою бросаться на вас, не ждавших их «проказ»

А за окном бушует жизнь, кла/дя на холст галлоны краски…

В казарме мрачной- волчьи маски и быдла преющая слизнь. 78—79

Три башни

В небо упираются три башни. Может, в них красавицы живут?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Раннее. КоллапсарГеннадий Яковлевич Липкин-Дивинский

Конец ознакомительного фрагмента.

Раннее. Коллапсар

Геннадий Яковлевич Липкин-Дивинский

Раннее. Коллапсар

Полная версия

Другие книги автора: