Всемирная история
Том 5. История поздней империи (Античный период)

Филипп-Поль де Сегюр

Переводчик Валерий Алексеевич Антонов

ISBN 978-5-0065-8042-8 (т. 5)

ISBN 978-5-0065-7510-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Краткое содержание глав

Глава 1: Константин

Описание правления Константина Великого, его склонности к христианству, издания эдиктов, побед, усилий по установлению мира в церкви, основания Константинополя и его смерти после крещения.

Глава 2: Константин II, Констанций, Констант и Магненций

Раздел империи между сыновьями Константина, правление трёх императоров, заговор Магненция, войны между наследниками и окончательное поражение Магненция.

Глава 3: Констанций, Галл и Юлиан

Правление Констанция, его пристрастие к христианству, тирания и смерть Галла, возвышение Юлиана и конфликт между ним и Констанцием.

Глава 4: Юлиан

Правление Юлиана, его характер, реформы, военные успехи и неудачи, а также его смерть.

Глава 5: Иовин

Краткое правление Иовина, его терпимость к религиозным культам и смерть.

Глава 6: Валентиниан и Валенс

Правление Валентиниана на Западе и Валенса на Востоке, узурпация Прокопа, жестокость Валентиниана и возвышение Грациана.

Глава 7: Валенс, Грациан и Феодосий

Правление Валенса, Грациана и Феодосия, узурпация Максима и смерть Грациана.

Глава 8: Феодосий и Максим

Правление Феодосия, его победа над Максимом, смерть Валентиниана II и назначение Евгения.

Глава 9: Гонорий и Аркадий

Раздел империи между Гонорием и Аркадием, возвышение Стиликона, вторжение Алариха и смерть Гонория.

Глава 10: Валентиниан III и Феодосий II

Правление Валентиниана III на Западе и Феодосия II на Востоке, появление Аттилы, смерть Феодосия и восшествие Пульхерии.

Глава 11: Падение Западной Римской империи

Последние императоры Запада (Максим, Авит, Майориан и др.), варварские полководцы (Гензерик, Риккимер, Одоакр), падение Римской империи и правление Одоакра.

Книга завершается описанием падения Западной Римской империи в 476 году, что символизирует конец античного периода и начало Средневековья.

Глава I

КОНСТАНТИН; его предпочтение христианству; его указы; его постановления; его победы; его уважение к богослужению; его усилия установить мир в церкви; его окончательный уход из Рима; его великие труды в Византии; его учреждения; его панегирики; его болезнь; его крещение; его смерть.

КОНСТАНТИН

(313 год)

Мы покинули этот знаменитый Форум, где блистали столь многие красноречивые ораторы, этот сенат, который Кинеас принял за собрание царей, и где восхищались столькими добродетелями, этот Капитолий, где торжествовали столь многие герои; и мы возвращаемся с Константином в тот чувственный Восток, где человек, убаюканный негой, опьяненный удовольствиями, всегда был обречен погружаться в оцепенение среди покоя и засыпать в рабстве.

Мы собираемся описать историю старости этой империи, чья колоссальная сила так долго истощала землю: история этой старости печальна, но в ней сохраняются некоторые черты, напоминающие о ее древнем величии; если она уже не возвышает дух, то все еще вызывает интерес; здесь мало тех героических поступков, которые вызывают восхищение, но она предлагает царям и народам полезные уроки и спасительные примеры: здесь можно увидеть, что мужество более занято защитой, чем завоеваниями, политика становится более робкой, интриги заменяют смелость, предательство – восстания; убивают вместо того, чтобы побеждать.

Частые заговоры свергают еще некоторых правителей, но они уже не вызывают революций, кроме как во дворце; они почти безразличны для народов, которые лишь меняют не свою судьбу, а своих господ.

Со времени раздела империи, как говорит Монтескье, честолюбие генералов стало более сдержанным, и жизнь императоров стала более безопасной; они могли умереть в своей постели, что, казалось, несколько смягчило их нравы. Они уже не проливали кровь с такой жестокостью; но, поскольку эта огромная власть должна была где-то изливаться, появился другой вид тирании, более скрытный. Это уже не были массовые убийства, но несправедливые суды, формы правосудия, которые, казалось, лишь отдаляли смерть, чтобы осквернить жизнь. Двор управлял и управлялся с большим искусством, с более изощренными уловками, в большем молчании; наконец, вместо той смелости, с которой замышляли дурные поступки, и той стремительности, с которой их совершали, теперь царствовали лишь пороки слабых душ и обдуманные преступления.

Со времен Августа даже самые честолюбивые императоры уважали республиканские формы, и даже худшие правители, показывая себя гражданами, становились популярными, чтобы стать абсолютными владыками. Эти владыки мира правили землей лишь от имени римского народа; сенат узаконивал их приказы, жрецы освящали их предприятия, самые могущественные и знаменитые личности Рима украшали их троны, окружали их персоны и поддерживали их славу блеском своих триумфов. Лишь немногие правители, даже самые трусливые, считали бы себя достойными сохранить имя и власть императора, если бы они не посещали часто многочисленные лагеря, расположенные на границах империи; они часто снимали тогу и появлялись во главе тех непобедимых легионов, которые все еще заставляли уважать римлян в ту эпоху, когда падение их добродетелей и свободы оставляло им лишь мужество как единственное основание для уважения.

При правлении Константина следы древней системы исчезли; он подчинялся старым обычаям лишь до тех пор, пока у него не осталось соперников. Стремясь уничтожить все следы свободы, он даже удалил со своих знамен начальные буквы имен сената и римского народа, под предлогом необходимости заменить их на лабаруме буквами имени Иисуса Христа. Народ был лишен всех прав избирать, а сенат – всякого реального участия в законодательстве.

Император боялся власти знати, но хотел ублажать их тщеславие: он создал множество титулов без функций, доверяя власть лишь чиновникам, выбранным им самим, чье существование зависело от его милости. Нация стала ничем, князь – всем; двор заменил родину, и монархия, перестав быть законной, стала наследственной.

Правители, ослепленные любовью к власти, боятся любых ограничений своей власти; они забывают, что лишь институты, регулирующие и сдерживающие их действия, могут придать ей некоторую безопасность, и что, не желая барьеров против злоупотребления властью, они лишают ее единственных укреплений, которые в дни опасности могут ее защитить.

Константин не заметил опасностей деспотизма, который он создавал. Воинственный правитель, увенчанный победами, любимый солдатами, спутниками своих триумфов, он видел, что его уважают народы, которых он освободил от множества тиранов: его умелая и удачная деятельность предотвращала любую опасность, и ничто не сопротивлялось ему, кроме духовенства, которое он освободил, возвысил и обогатил.

Всякий деспотизм блистателен, когда он украшен славой; он даже может давать видимое и временное счастье, если осуществляется умелым и справедливым правителем. Сила Константина обеспечила империи глубокий покой; справедливость, которая диктовала большую часть его законов, дала его подданным безопасность, давно неизвестную. Только после его смерти все пороки этого неуравновешенного правительства и этой монархии без основы проявились во всей своей уродливости и привели к скорому падению империи, которая стала добычей варваров.

Как только деятельная душа Константина перестала оживлять разрозненные члены этой колоссальной империи, его слабые преемники, подобно изнеженным деспотам Азии, перестали проявлять что-либо римское. Трусливая праздность приковала их к развращенному двору; они заперлись в своих дворцах; вся их власть перешла в руки евнухов, вольноотпущенников и толпы наглых слуг. Величайшие личности, самые уважаемые магистраты, храбрейшие воины, как отмечает современный историк г-н Лебо, оказались во власти этой толпы придворных, лишенных опыта и заслуг, которые не могут служить государству и не терпят, чтобы ему служили с честью.

Невидимые для нации, в глубине неприступного дворца, окруженные священниками, которых амбиции отвлекали от их обязанностей и которые занимались лишь тем, чтобы вовлечь своих государей в свои позорные ссоры, детские споры и часто роковые ошибки, эти униженные императоры видели, думали и правили только через своих фаворитов.

Уже давно Италия, завоеванная покорителями мира, обогащенная добычей Греции, Азии, Африки и Испании, была, по выражению Монтескье, не более чем садом Рима. Эта земля, покрытая дворцами, загородными домами, роскошными парками, потребляла все и ничего не производила. Там можно было видеть толпы изнеженных богачей, рабов, посвященных роскоши и удовольствиям, гладиаторов, шутов, куртизанок, мимов, но почти не осталось земледельцев и солдат; земледельцы оставались только в Африке, Сицилии, Египте. Легионы, сформированные из рекрутов, набранных в завоеванных странах, состояли из немногих граждан и множества варваров, более склонных грабить империю, чем защищать ее. Роскошь нескольких дворов и множество должностей постоянно увеличивали налоги, доходы от которых, растрачиваемые фаворитами, терялись для общественного блага.

Перенос столицы империи в Константинополь окончательно раздавил Италию, лишил ее остатков населения и богатств и открыл ее беззащитной перед дикими детьми Севера, которые без труда одержали победу над этими слабыми потомками завоевателей мира и погрузили на несколько веков цивилизованный мир во тьму варварства.

Это рассказ о кровавой и ужасной революции, которую мы начнем. Он быстро приведет нас к тому времени, когда на Севере и Западе, среди обломков империи, возникли новые монархии, которые после долгой ночи наконец вышли из этого хаоса сильными и блистательными и возродили в Галлии, Германии и современной Британии науки, литературу, искусства и все те лучи человеческой славы, которые, казалось, навсегда исчезли среди руин Греции и Рима.

На Востоке мы дольше будем следовать за слабыми преемниками Константина, но не будем углубляться в печальные и позорные подробности этой монотонной череды тираний без величия, революций без общественного интереса, преступлений без блеска: мы кратко очертим правления этих князей, большинство из которых появлялись на троне лишь как тени и скорее влачили, чем несли скипетр Цезарей; до тех пор, пока фанатичные солдаты Магомета, застав их среди споров их сект и игр их цирков, не сорвали с их голов остатки короны, которую они уже не могли удержать.

Константин, основатель этой новой империи, в первые годы своего правления был более занят восстановлением старых институтов, чем созданием новых. Освободитель Рима, его первые действия были направлены на исправление зла, причиненного тиранией, и беспорядков, вызванных гражданскими войнами. Торжествуя под знаменами новой веры, он сначала лишь освободил и защитил религию, до того времени гонимую. Щадя политеизм, он оставил его на некоторое время в обладании его древними правами и почестями.

Восстановив справедливость в империи, он захотел установить там терпимость; этой мудрой политикой он восстановил внутренний мир и заслужил ту искреннюю привязанность, которую побежденные партии так редко оказывают победителям.

Именно тогда, в 316 году, ему был воздвигнут триумфальный арка, на которой была начертана надпись, продиктованная благодарностью, а не лестью: «Сенат и народ римский посвятили эту триумфальную арку Константину, который, по вдохновению Божества и благодаря величию своего гения, во главе своей армии сумел справедливым возмездием освободить Республику от ига тирана».

Император скромно ответил на это почтение, приписывая свои успехи исключительно Богу. Он приказал поместить внизу длинного креста, который держала его статуя, следующую надпись: «Этим спасительным знаком, истинным символом силы и мужества, я освободил ваш город и восстановил сенат и римский народ в их прежнем величии».

Одновременно с этой торжественной декларацией, в которой он демонстрировал свое предпочтение христианству, он сопротивлялся горячему рвению окружавших его христиан и запрещал им любые действия против их преследователей. Эдиктом, опубликованным в Милане, он гарантировал всем гражданам империи свободное исповедание их различных религий. Наконец, чтобы доказать, насколько он боялся следовать по стопам тиранов, он издал закон, осуждающий на пытку любого доносчика, который обвинил бы гражданина в преступлении против величества без доказательств.

Если бы этот правитель сохранил эти благородные чувства, он мог бы сравниться в мудрости с Марком Аврелием и Траяном, превосходя их, возможно, в военной славе. Но опьянение властью и амбиции окружавших его священников вскоре заставили его отказаться от этой мудрой политики. Христиане, едва избавившись от преследований, разделились на секты. Императору следовало бы использовать свою власть только для того, чтобы запретить им любые действия, нарушающие общественный порядок. Нужно было избегать вмешательства в эти споры мнений, чтобы не придавать им рокового значения. И, несомненно, если бы он не рассматривал эти разногласия как политические, метафизические споры христиан не оказали бы большего влияния на судьбы народов, чем споры различных философских школ, которые так долго разделяли умы, не нарушая мира на земле.

Но как только власть императора вмешалась в религиозные дела, они превратились в государственные дела. Дух оппозиции и свободы, вышедший из сената, проник в соборы; смелость, покинувшая трибуну, вновь появилась на кафедре. Совесть сопротивлялась власти; священники претендовали на управление душами, как князья – телами, и мир привык признавать две власти: одну духовную, другую светскую, чьи страсти никогда не позволяли точно определить границы.

Некоторые правители, ревнивые к своей власти и плохо окруженные, часто противопоставляли ересь догматам, принятым церковью, и преследовали тех, кого не могли убедить. Другие, слабые и робкие, управляемые амбициозными священниками, уступили тиаре часть привилегий своей короны. Желание тщеславной славы, жажда богатства, надежда на власть распространили в церкви семена разложения. Эта моральная религия, которая запрещала все страсти, учила всем добродетелям, считала заслугой бедность, долгом – смирение и приказывала всем своим служителям проповедовать людям единство, равенство, любовь и прощение обид, представила миру скандальную картину самых упорных раздоров, самой необузданной амбиции, самых непристойных споров и самых жестоких местей.

Во имя Того, кто объявил, что Его царство не от мира сего, люди позорно спорили за почести, богатства, власть. Во имя Бога, который прощает, они бросали друг в друга небесные молнии. Во имя Бога мира земля была обагрена кровью.

Все страницы этой истории, а в течение многих веков и страницы современной истории, будут слишком наполнены беспорядками и преступлениями, которые стали результатом этих роковых заблуждений. Описывая их с верностью, справедливо и необходимо всегда избегать не менее распространенной ошибки – смешивать простую, моральную, терпимую, мирную религию со страстями и излишествами ее служителей. История перестает быть беспристрастной и теряет свой благородный характер, когда, слишком раздраженная злоупотреблениями, она обвиняет принципы. Это обман людей: вместо того чтобы просвещать их, приписывать философии ошибки софистов, свободе – преступления анархии, религии – слабости и пороки, которые она осуждает.

Африка стала первой ареной этих раздоров. Цецилиан, епископ Карфагена, был обвинен в узурпации епископства и в том, что он находился среди так называемых «традиторов», то есть тех христиан, которые из слабости во время гонений выдали и принесли в жертву магистратам священные книги. Этот спор разделил церковь; семьдесят африканских епископов объявили Цецилиана невиновным и законно рукоположенным; партия донатистов, горячая и многочисленная, не хотела признавать это решение.

Император, желая положить конец этому расколу, созвал в 314 году в городе Арле собор: папа Сильвестр отправил туда двух легатов. Это собрание вновь вынесло декрет в пользу епископов Феликса и Цецилиана; оно сообщило папе о своих решениях и мотивах. Епископы, составлявшие этот собор, тогда давали преемнику святого Петра только титул «возлюбленного брата»; они пригласили его опубликовать их декрет и сообщить его другим церквям.

В следующем году в Палестине вспыхнули новые беспорядки: евреи, раздраженные против христиан, совершали над ними насилия. Константин подавил эти эксцессы, объявил свободным любого христианского раба, принадлежащего еврею, запретил израильтянам покупать их и угрожал конфискацией имущества и потерей жизни, если они заставят христианина подвергнуться обрезанию. В то же время он отменил во всей империи казнь через распятие.

Донатисты, упорные в своем сопротивлении, обратились к императору с апелляцией на решение собора; этот государь сначала отказался судить этот религиозный спор, который он не считал в своей компетенции; но позже, изменив свое мнение, он приказал через проконсула Африки Цецилиану явиться в Рим и предстать перед ним: этот епископ не подчинился; император, некоторое время спустя, находясь в Милане, единолично рассмотрел это дело и вынес декрет, который объявлял Цецилиана невиновным, а его противников – клеветниками.

Этот акт власти в деле, касающемся только совести, был впоследствии одобрен одним из самых стойких защитников религии, святым Августином, который видел в этом лишь желание восстановить мир в церкви. Но вскоре стало очевидным неизбежное неудобство, которое должно было возникнуть из-за важности, придаваемой этим жалким спорам влиянием верховной власти: донатисты не уважали авторитет императора так же, как и авторитет собора; конфискация их имущества не смогла сломить их упрямство, они презирали отлучение от церкви, наложенное на них, и этот раскол перерос в ересь.

Более опасная секта предавалась в Африке крайним излишествам. Циркумцеллионы, фанатичные крестьяне, толкуя по своему усмотрению предписания Евангелия, хотели насильно установить на земле ту абсолютную равенство, которая существует для людей только после смерти: приняв титул защитников угнетенных, они разбивали цепи рабов, отдавали им собственность их господ, освобождали должников от их обязательств, убивали их кредиторов, смело вставали на защиту донатистов и приносили католиков в жертву своей мести.

Под предлогом того, что Иисус Христос запретил святому Петру использовать меч, они вооружались только ветвями деревьев, которые называли «посохом Израиля», и использовали их для того, чтобы убивать своих врагов. Их боевым кличем было «хвала Богу»; их предводители носили титул «вождей святых». Далекие от страха перед властью магистратов и строгостью законов, многие из этих безумцев, ослепленные фанатизмом, добровольно лишали себя жизни в надежде получить пальму мученичества. Они заранее объявляли о своем безумном решении, откармливались, как жертвы, предназначенные для заклания, а затем бросались в пламя или бросались с высоких скал в море.

Пока пыл различных сект растрачивался в пустых спорах, ограничивались отлучением от церкви; всеобщая терпимость, возможно, была бы самым полезным средством, которое разум мог бы предписать власти; но когда сектанты переходили от слов к делу и позволяли себе нарушать законы государства, нарушать общественный порядок и посягать на жизнь или имущество своих сограждан, тогда становилось справедливым и необходимым, чтобы светская власть проявила свою силу против них: император поручил комитам Урсацию и Таурину наказать их дерзость; пришлось с ними сражаться, и подавить этот мятеж удалось только после убийства большого числа этих фанатиков.

Дух безумия, казалось, распространился среди евреев по всему миру; он принес с собой раздоры, и фанатизм, который на протяжении стольких веков превратил Иудею в арену скандальных интриг, упорных споров, ожесточенных войн и той партийной ярости, которую не смогла утихомирить в Иерусалиме даже угроза вражеского нашествия. Следует отметить, что все секты, порожденные заблуждениями пылкого воображения, возникли на Востоке. Европа покорила Азию своим оружием, а Восток, в свою очередь, завоевал Запад своими идеями.

Мало что известно о шести годах, последовавших за восстанием циркумцеллионов и предшествовавших тому времени, когда Лициний вновь взялся за оружие против императора. Похоже, что в течение этого долгого времени Константин оставался в Иллирии, занятый защитой границ империи от сарматов, карпов и готов. Он прославил свое оружие многочисленными победами, захватил Дакию и принудил готов не только заключить мир, но и предоставить ему сорок тысяч солдат, которые оказались скорее опасными, чем полезными союзниками.

Евсевий, всегда преувеличивавший в похвалах, которые он расточал защитнику христиан, утверждал, что Константин покорил всю Скифию и довел свои легионы до Северного моря. Если он и расширил свои завоевания так далеко, то, вероятно, был вынужден быстро оставить завоеванное, поскольку его часто видели сражающимся с варварами на берегах Дуная. Его блестящие победы были далеки от того, чтобы быть решающими, и побежденные враги вскоре снова брались за оружие, что заставило Силена сказать, что лавры Константина похожи на цветы сада Адониса, которые увядают сразу после того, как расцветают.

Со времени падения свободы в истории наблюдается много неопределенности: такова природа деспотизма, народы становятся равнодушными даже к военной славе. Она становится частным достоянием, почти чуждым общественному благу, и это уже не история государства, а история одного князя, которую пишут, и события доходят до нас только через апологетику или сатиру.

В то время как император сражался, защищаясь от старых врагов Рима, он также заботился о том, чтобы обеспечить своим детям власть над своим троном, и дал своим трем сыновьям титул Цезаря. Он создал для них двор и приставил к ним охрану. Будучи слишком мудрым, чтобы не понимать, что абсолютная власть, столь недавно установленная судьбой, должна быть защищена мужеством, он тщательно занимался воспитанием этих молодых принцев, сам обучал их военным упражнениям, умеренности, приучал к длительным переходам, к ношению оружия, к стойкости перед непогодой и поручил самым искусным учителям развивать их ум. Поскольку он верил, следуя примеру своего отца, что любовь народа является самой прочной основой власти государей, он старался запечатлеть в сердцах своих сыновей эту максиму: справедливость должна быть правилом для князя, а милосердие – его чувством.

Природа и судьба обманули предусмотрительность Константина; его сыновья унаследовали его пороки, а не добродетели. Единственный из его детей, кто мог бы оправдать его надежды, Крисп, воспитанный Лактанцием, шел по стопам своего отца и, как и он, видел свои победы увенчанными успехом; но вскоре он погиб, став жертвой ревности своей мачехи и слепой ярости своего отца.

Его наставник Лактанций был одним из знаменитых писателей того времени. Его стиль был красноречивым и чистым; его называли христианским Цицероном. Он прославился своей апологией христианства и показал еще больше силы в своих нападках на политеизм.

В 320 году император назначил консулом своего третьего сына, еще ребенка; он разрешил ему только подписывать милостивые указы, вероятно, чтобы дать ему возможность пользоваться самым счастливым правом власти. Два года спустя Константин, вызванный в лагеря вторжением варваров, перешел Дунай, разбил сарматов и собственноручно убил их царя Расимонда. В Риме в честь этой победы были учреждены Сарматские игры.

Военные труды не мешали этому деятельному князю заниматься законодательством. Он приказал по всей империи посвящать воскресенье молитве и отдыху. Постоянное увеличение налогов производило свой обычный эффект; оно отвращало людей от несчастной жизни; подавляя все естественные чувства, оно делало браки более редкими и толкало несчастных супругов на самые преступные действия: они ночью выставляли на улицы и большие дороги своих детей, которых не могли прокормить. Император издал строгие указы против этого преступления; но в то же время, поскольку он не мог заставить вступать в брак тех, кто оставался холостяками из-за религиозных убеждений или нищеты, он отменил закон Поппея, положения которого налагали штрафы на любого гражданина в возрасте двадцати пяти лет, не состоящего в браке.

Один из его указов угрожал строгими наказаниями гадателям и всем тем, кто, используя магические операции или любовные зелья, пользовался доверчивостью людей, обещая служить их ненависти или любви. Однако, все еще идя на компромисс с суевериями политеизма, он терпел идолопоклоннические шарлатанства, которые имели целью только исцеление болезней и предотвращение бурь.