Джим Харрисон
Волк
Ложное воспоминание
Роман

Jim Harrison

A False Memoire

A Novel

* * *

От автора

Когда собака предупредительно лает или рычит в ночи, я задаюсь вопросом: что там такое – бродячая кошка, скунс, убийца, привидение? Однажды утром пришло в голову, что люди не говорят о смерти потому, что даже простейших из них смерть не очень интересует. Конечно, все меняется, когда она подбирается близко к конкретной личности, но до той поры смерть остается простой вероятностью, столь же актуальной, как моментальный снимок Луны для зебры. Разумеется, не без причин я свожу вместе похороны, свадьбы, любовные романы – смертоносные события, которые просто случаются, откуда можно вычесть или прибавить ветхую пристройку. Даже сейчас решимость на риск показаться напыщенным и, может быть, соответственно, опозориться предвещает новый душ из серы и корпии для дальнейшего облегчения человеческого существования под привычной броней из грязи. Бестолковый абзац всегда ядовит. Впрочем, начнем историю – я не намерен толковать о смерти. Это воспоминание, главным образом о 1956–1960 годах, записано с нынешней точки зрения – значит, воспоминание ложное, даже не хронологическое: автор самопроизвольно состарился до тридцати трех лет, до того перепутья, где литературные души всегда оборачиваются и оглядываются назад. Впрыснуты почти все яды, некоторые своей рукой; как взвесить ткани душевного шрама? Наверняка способ в конце концов изобретут, но в данный исторический момент придется ограничиться прозой, ведь, независимо от числа их поклонников, природа, любовь и бурбон оказались негодными лекарствами от рака. Фамилия моя Суонсон не самая настоящая и не славная, – не настоящая потому, что была дана моему деду, шведу, на острове Эллис[1]: по мнению иммиграционных властей, скандинавские эмигранты слишком часто носят одинаковые или похожие имена, проще было бы их совсем сменить или отыскать у предков что-нибудь новенькое. Каждой прибывшей душе любезно отводятся три минуты на размышление. Вышел Суонсон, хотя вряд ли внук или сын лебедя[2]. Назвали меня Кэрол, а чтоб не путали с женщиной, еще и Северин, имя слишком игривое и иностранное, поэтому для себя я решительно Суонсон, равно как и для тех, кому хочется как-то меня называть. А не славная фамилия потому, что в короткой, более или менее известной истории моей семьи никто не совершил ничего, достойного упоминания, – почти все дети рождались дома, браки заключались поспешно, приватно, нередко в связи с вопросом о законности ребенка, готового появиться на свет. Один мой дед, неудачливый фермер, был больше полувека привязан к практически бесплодным шести десяткам акров. Умер так и не осилив покупку трактора, оставив наследникам неоплаченную закладную. Другой дед – бывший лесоруб, буян, фермер, деревенщина, пьяница. Претенциозная тетка утверждала, будто некий дальний родственник в начале девятнадцатого века окончил Йель, но никто ей не верил. Мой отец был первым в обеих семейных линиях выпускником колледжа, стал во время Великой депрессии государственным агрономом, погиб в ужасной катастрофе, – по любой справедливой оценке несчастный человек. В угоду поклонникам звездного культа я родился под знаком Стрельца глубокой, необычайно поганой зимой 1937 года; детство было приятным, абсолютно непримечательным, о нем вряд ли когда-нибудь еще зайдет речь.

Так или иначе, вот вам история, вымысел, роман: «Костяк мой искорежен страдальческой смертельной болью, поэтому я должен рассказать свою историю», – сказал кто-то много лет назад. Я никогда не видел волка – звери в зоопарке не считаются, они, в конце концов, не интереснее дохлого карпа, угрюмые, скрытные, мрачные. Может быть, волка я никогда не увижу. И не считаю эту небольшую проблему главной ни для кого, кроме самого себя.

Глава 1
Гуронские горы

На запад от Рид-Сити, заштатного окружного центра в бесплодной долине, с маленьким желтым кирпичным зданием суда, перед которым на лужайке пушка на приколе рядом с мраморной плитой, где имена погибших на Первой и Второй мировой войнах выбиты золотом, а имена оставшихся в живых участников выписаны простыми буквами с подозрительной кладбищенской аккуратностью. Дальше пятьдесят миль к западу по сосновым пустошам, на которых разбросаны маленькие фермерские поселки, где нередко не насчитается и тридцати человек, или просто бакалейные лавки с заправками, с обшарпанным алюминиевым трейлером или домом в один, порой в два этажа, приткнувшимся в ожидании более благополучных времен; в лавочках небогатый залежалый товар – тушенка, болонская колбаса в банках, польские колбаски, консервы, покрытые пылью, наживка для рыбалки в пакетиках, средства от комаров в аэрозолях, корма для скота, изредка автомат с попкорном на улице перед дверью. Узкой дорогой средь смешанных хвойных деревьев, кедров, сосен, немногочисленных покосившихся падубов, берез, недолговечных тополей с мягкой древесиной, которые живут меньше двадцати лет, заваливая лесную землю гниющими стволами и ветвями. Еще дальше к западу сквозь таинственные чрева заболоченных низин, невидимо отделенных от воздуха переплетенными ручьями, речушками, непроезжих по весне и летом из-за комаров и слепней. Трясины залиты солоноватой водой, болота затянуты зеленой ряской, кочки поросли папоротником; топкие сфагновые болота, губчатые и податливые под человеческими ногами, в окружении непроходимых зарослей тамариска. Короче, земля без истории, достойной внимания, с неизменно гадким климатом, где через сто лет порубок остались лишь немногочисленные следы некогда росших здесь огромных сосен, – одинокие обугленные, почти окаменевшие пни четырех футов диаметром напоминают о деревьях высотой чуть ли не в двести футов, которые покрывали северную половину штата и Верхний полуостров[3], – земля, с настоящим бесстыдством начисто разоренная деревянными баронами после Гражданской войны, когда все деньги текли в южные города, Сагино, Лансинг, Детройт, на восток, в Бостон, Нью-Йорк, а дома, даже большие фермерские на довольно хорошей земле, строились неумело, неряшливо по сравнению с Массачусетсом или Вермонтом, быстро ветшая. На запад к озеру Мичиган, потом поворот на север вдоль берега к проливу Макино, через висячий мост; еще триста миль к западу через малонаселенный Верхний полуостров; снова на север к обширным безлюдным Гуронским горам.

Я выполз из спального мешка, зачерпнул кружкой воду из жестяного ведерка, но она согрелась, ночной ветер засыпал ее золой, смешавшейся с дохлыми комарами, образовав сверху пленку. Натянул штаны, ботинки, пошел к ручью. Травы и папоротник мокрые от росы, листья мягко пружинят под ногами; земля бледно-зеленая за полчаса до восхода солнца над кромкой деревьев на востоке. Встал на колени, напился из ручья воды, до того холодной, что зубы заныли. Закрыл полог палатки, взял бинокль (который скоро потерял), никчемное ружье калибра 30–30 со сбитым прицелом, принадлежавшее моему отцу, сверился с компасом, зная, что показания его неточные и бесполезные из-за больших запасов железных руд в здешней земле. Нацелился, впрочем, на холмик приблизительно в миле, выступил оттуда в поход по предполагаемой автомобильной колее, несколько миль прямо к югу с поправкой на юго-запад. И через два часа безнадежно заблудился.

Заблудившись, сначала недолго наверняка думаешь, будто навсегда заблудился. Мечешься из стороны в сторону с колотящимся сердцем, забыв все, что знал, или думал, что знаешь, о лесе, неуверенный даже, что вообще когда-нибудь что-нибудь знал. Компас указывает невозможное направление. С трудом забираешься на верхушку дерева, видишь только верхушки других деревьев, а по руслу ручья путь, как минимум, втрое дольше, чем нужно, потому что ручей извивается, вертится, круто петляет вокруг густо заросших участков, образует болотца, где сплошь промокаешь, ступая по ненадежному дну в тучах вьющихся над головой комаров. На первых порах к смятению примешивается легкий страх, но когда бешеное сердцебиение утихнет, начнешь ровно дышать, легко можно вернуться на путь, уже проложенный через кусты. Редкая в таких случаях смерть настигает только потому, что заблудившийся слишком медлит вернуться.

Я лег, вытянувшись вдоль доходившего до середины ручья ствола упавшего дерева с подмытыми на берегу корнями, немного вздремнул на солнце, потом, прежде чем снова отправиться в путь, прицелился из ружья из лежачего положения в лист, в большой каменный пласт ниже по ручью от ствола.

Хотел пройти дальше вверх по ручью, разбить лагерь выше на ветру, избавившись от мошкары, но палатку нашел только вечером. В десять, еще не в полной темноте, поужинал вареными пестрыми бобами с луком. Умял с соусом из красного перца целую миску, лег спиной к дереву, думая, до чего же мне хочется выпить большой стакан подогретого виски или несколько двойных, запив пивом. Вспомнил бар «Котел с рыбой» на Макдугал-стрит, где впервые начал пить серьезно. Каждый прочий казался там вдвое старше меня (восемнадцатилетнего), способного опьянеть от четырех кружек эля. Восемьдесят центов. Впрочем, пристрастия интересуют только пристрастных: толстяки часами не устают рассуждать о диетах, сбрасывая воображаемые килограммы. Выпил большой глоток воды, гася огонь в горле, взглянул в свете костра на часы. Снова остановились, поэтому я их снял, заметив на запястье пятно белой кожи, как бы отдельное от остального тела. У одного моего приятеля под ремешком от часов отпечатался крест пачуко. Бросил в огонь вещицу за семь долларов, лениво думая, может быть, стрелки в пламени пойдут вспять, обратно, как в старом киномонтаже с мелькающими календарными страницами, с поездами, пересекающими страну с одного конца экрана к другому, от победы к победе, а имя кинозвезды укрупняется и укрупняется на рекламных плакатах над входом в кинотеатр. Намазал руки, лицо, шею средством от комаров, заполз в спальный мешок.

Мы ехали по гравийной дороге, с обеих сторон обсаженной пирамидальными тополями, начинавшими умирать, теряя листву на верхних ветвях. Отец покрутил радио и говорит, понедельник, нынче нет футбола. Свернули на подъездную дорогу, запрыгали по ухабам к фермерскому дому, невидимому с дороги за купами вязов и кленов. Когда остановились, из-под крыльца выскочили две собаки, как бы намереваясь сожрать привезший нас автомобиль. Отец вышел и меня позвал, только я остался в машине, отчасти не желая пачкать новые башмаки, которые, выезжая из города, старательно начищал о штанины до блеска. Он пошел, собаки его не тронули. Вроде бы из одного помета, помесь колли с овчаркой, несколько лет назад у меня была похожая собака, Пенни, которая покусала молочника, поэтому пришлось отдать ее фермеру, который, как позже мне стало известно, пристрелил ее за задушенных кур. Слыша смех, я оглянулся в машине, увидел в дальнем конце тенистого двора трех девочек, качавшихся на качелях. Там стоял вяз, с нижней ветки свисала веревка с привязанной автомобильной шиной; они раскачивались по очереди, самой старшей приходилось подсаживать самую маленькую, лет пяти, чтобы та могла оседлать шину, свесив ноги по сторонам. У малышки на одной руке недоставало трех пальцев, между большим и указательным зажата ветка сирени, другая рука держится за веревку. Сирень росла вдоль канавы за домом. Был май, она цвела огромными белыми и лиловыми гроздьями, сильный запах смешивался с запахом дикой мяты в канаве. Дом с коричневой обшивкой под кирпич, почти фирменный знак бедности, с бетонным крыльцом, затененным высокими кустами жимолости. Самая старшая девушка, с виду лет двадцати, стала раскачиваться, взлетая все выше и выше, малышка закрыла уши руками, словно что-то собиралось взорваться. Старшая оседлала шину, платье с каждым размахом сильней развевалось. Я опять посмотрел на свои башмаки, покрутил колесико радиоприемника. Оглянулся, видя ноги и бедра до самых трусиков и талии. В глазах затуманилось, я повеселел, захотелось выйти, поболтать с девочками. Но тут из сарая вернулся отец, пожал какому-то мужчине руку, и мы уехали.

* * *

Проснулся не позже полуночи, костер с одним сосновым поленом погас, это дерево почти не дает тепла по сравнению с буком и кленом. Что-то вроде бы услышал, потянулся за ружьем, лежавшим рядом со спальным мешком. Вылез, разжег огонь, решил сварить кофе и бодрствовать всю ночь, чтобы на меня не напали неведомые звери, существующие только в моем воображении, наверняка порожденные умственным истощением. «Вот стоит стакан, который облегчит мою боль», – поет Уэбб Пирс. Светать начинает раньше четырех часов. Я обычно хорошо чувствую время. Только это чувство всегда дает сбои во время редких периодов настоящей работы: убийственная предопределенность рабочих часов, которой все подчиняются, кругом сплошные часы, и я без конца выворачиваю тощую шею к идеальным окружностям, кругом, кругом и кругом. Помню, работал в одном бостонском офисе, и на вторую неделю взглянул на часы, высоко висевшие на стене, которые показывали половину третьего вместо ожидаемой половины пятого. Я заплакал настоящими солеными слезами (отчасти потому, что пять, несомненно, означают ланч). Убитый часами двадцатисемилетний ребенок залился слезами, которые текли по пухлым щекам на воротничок рубашки, вытащенной из ящика комода покойного отца, незастегнутой рубашки, потому что воротничок слишком мал.

Ручей, куда я выплескиваю кофейник, журчит, мчится мимо валунов, заглушая своим шумом шаги грифона, изготовившегося к прыжку, чтобы разорвать мне горло. В дневное время розовые слоны – чушь собачья. Вспоминаю сотерн, Калифорнию. Почти месяц пришлось добираться домой на попутках, а попал я туда вообще безо всякого повода, или, как говорит Том Джоуд[4], «что-то делается там, на Западе». И точно. В пустом доме в СанФранциско, который ночлежники окрестили «Висячими садами», мы разделили на четверых сотню цветков пейота[5], маленького кактуса, от которых после очистки остается гнилая зеленая желатиновая перчинка. Я сжевал лишнюю, сверхнормативную дозу из двадцати сырых цветков, один за другим, как волшебную пищу, которая регулярно часами выблевывается обратно в окошко. Когда мозги наконец прояснились, обнаружил исчезновение спального мешка. Потом как будто целый год шагал назад к Хосмеру, чтобы успеть на автобус, доставлявший рабочих на бобовые поля под Сан-Хосе. Странный тип отравы. Не рекомендую, по крайней мере, в таких больших дозах. Словами подобные ощущения не передать – я никогда не встречал даже близко похожего описания. Через долгие годы в маленьком уголке моей памяти до сих пор живо воспоминание.

Выпиваю несколько чашек кофе, глядя в облачную безлунную тьму за костром. Когда так или иначе придет пора умирать, это вполне может произойти в пасти гризли, правда, они водятся в тысяче миль дальше к западу. В пейотовом трансе глупо растопырились голые хористки, ободранные до свекольного цвета, с чернильночерными масляными дырами, твердыми, как базальт. Старая шутка про женщину, удушившую между ляжками крысу. В барах по всей стране проститутки, шлюхи, дешевки, суки, киски, девки, стервы, трахальщицы, динамистки и прочее. Тридцативосьмилетняя женщина в Детройте с дико взбитыми волосами, пивным валиком жира на талии, с красным ртом, как военная рана, косо ухмыльнувшимся тебе в зеркале над бутылками, на что ты скосил в ответ слепой глаз, угостил ее выпивкой, шнапс со льдом, дал прикурить, глядя на пальцы с когтями, навевавшими воспоминание о леопарде. На щиколотке у нее был браслет с серебряным объявлением БОБ. Она выпячивала губки, по-детски лепетала про кино, что стряслось с Рэндольфом Скоттом, и представилась специалисткой по космосу. Хорошо знает космос. Самодельный перманент. Некий Тони. Укладка волос и девичьи посиделки. Идешь в туалет, глянешь на себя в зеркало, думаешь – если ты настоящий американец, скажем морской пехотинец, парашютист-десантник, водитель грузовика, надо бы ее трахнуть. Только ведь ты не он, поэтому высишься над писсуаром, член в обратной похоти уже почти ушел в тело, выдумываешь оправдания. Вдруг у нее сифилис! Или она неделю не мылась, кожа старой чешуйчатой ящерицы, или целая куча прыщей, как у дикобраза, или просто слишком толстая. Но из этого ничего не выходит, поэтому сматываешься из туалета, она видит в зеркале, как ты выскакиваешь в дверь на улицу, чувствуя себя не слишком мужественным, зато в безопасности, думая, это было бы все равно что трахнуть пылесос, вспоминая прохладные сельские монастыри, птицы сладко поют за окнами, мать настоятельница опускается перед тобой на колени после вечерни. В монастырях нет никаких монахинь. По крайней мере, клакерша из средней школы после футбольного матча искренне надеется, что любовь придет вместе с приданым в кедровом сундуке со сложенными на дне белыми муслиновыми наволочками, на которых желтыми нитками вышиты их имена. И, без всякого интереса занимаясь любовью, рассказывает о забавном жутко вонючем эксперименте на уроке химии. Голая от пояса до носочков.

Проверяю свои снасти, простое приспособление, позволяющее, не рыбача, удить рыбу. Забрасываешь крючочек, привязываешь леску к дереву или к низкой ветке. На первой леске ничего, один голый крючок, однако на второй – маленькая ручьевая форелька, глупейшая из форелей, дюймов девять длиной. Я ее вычистил, выпустил кишки в ручей, не желая привлекать енотов, способных учуять рыбьи потроха за мили. Завернул форель в фольгу, сварил с луком и съел с хлебом-солью. На десерт сунул палец в баночку с медом, вытащил, облизал. Небо едва начинает светлеть, невидимые птицы поют скорей для того, как теперь говорится, чтобы прогнать других птиц.

После восхода солнца я несколько часов проспал, удивляясь своим ночным страхам и вернувшейся к полудню храбрости. Пришлось уговаривать отсыревшие мозги поспать, промычав «Старый тяжкий крест», который для меня равнозначен исповеди в окопах. Одна женщина пела этот гимн на похоронах чистым переливчатым плачущим голосом на сыром ветру из-за сараев. Бабушка настояла на таком анахронизме, это ведь был ее старший сын. Я пел много гимнов летом в Нью-Йорке в комнате на Гроув-стрит, выходившей в колодец размерами шесть на шесть, усеянный на дне газетами, бутылками, старыми щетками от швабр. При дневном свете там шмыгали крысы. Никак не мог свыкнуться с городом, казавшимся абсолютно зловредным, лучше бы оказаться в любом другом месте, но никак нельзя вернуться домой, заявив, что ушел навсегда. Старые песни, выученные пятнадцатилетним баптистом: «Источник, полный крови» (из вен Эммануила), «Я спасен» (в Его руках) и самая лучшая «Чудна несравненная милость Иисуса». Мне просто нечего было делать в Содоме, только в девятнадцать лет я отказывался признавать этот факт. Салли утешала меня, Грейс умасливала дом. Я дешево ценил такие слова, как судьба и время, и ничего не мог с этим поделать. Исписал многочисленные листы бумаги названиями вещей, которых хотел, по которым скучал, желая обрести способность составить предложение; вечно полупьяный, в душной жаре, слова как бы сочились из костяшек пальцев:

солнце жук грязь земля сирень лист листья волос флердоранж клен бедро зуб глаза трава дерево рыба сосна солнечник окунь лес док берег песок лилии море камыши шест вода водоросли облака лошади золотарник дорога воробьи скала олень тетерев пень овраг ежевика куст хижина колонка холм ночь сон сок виски карты сланец камень птица сумерки рассвет сено лодка парень дверь девушка амбар солома пшеница канарейка мост сокол асфальт папоротник корова пчелы стрекоза фиалки ость ферма стойло окно ветер дождь волны паук змея муравей река пиво пот дуб береза ручей топь почка кролик черепаха черви скот звезды молоко луна-рыба каменный окунь уши палатка петух ил гречиха перец гравий осел сверчки кузнечик вяз колючая проволока помидоры библия огурец дыня шпинат бекон ветчина картошка плоть смерть изгородь иволга кукуруза дрозд яблоко навоз молотилка пикули погреб кусты кизил хлеб сыр вино бухта мох крыльцо лощина форель острога спаниель стог веревка вожжи шланг лук-порей репчатый лук нога.

Закончив, задохнулся и много дней носил список с собой. Начал с Западной Сорок второй, ходил мимо доков под скоростными шоссе, всегда держась как можно ближе к воде, вокруг краешка острова, вокруг Бэттери[6], потом вверх по Восточной Сорок второй, едва что-нибудь замечая или запоминая. Невозможно вернуться домой и признать поражение, продав выпускной костюм, заложив выпускные часы. В приветственной речи было сказано: «Пробудитесь, юные». Мойщик посуды, потом мойщик стекол на автомобильной мойке, продавец в книжном магазине за доллар двадцать в час. По Десятой авеню я всегда крался тайком, много лет назад увидев заголовок «Убийство на Десятой авеню».

* * *

К полудню воздух нагрелся, затих, хотя далеко вверху огромные темные тучи, сгустившиеся в стратосфере, накатывались с северо-запада через Верхнее озеро из Канады. Будет страшная буря, я к ней не готов. Пробежал трусцой три-четыре мили обратно к палатке, первые капли начали падать на листья, подул серый знобящий ветер. Собрал как можно больше растопки, забросил в палатку, принялся копать топориком канавку вокруг нее, выгребая грязь и корни руками вместо лопаты. Пропотев к концу вместе с одеждой, забрался в палатку, задернул полог, вздрогнул под рокот бури – тучи грянули, сгибая деревья, ломая ветви, заливая потоками лес. Я устало заснул, проснулся только к вечеру, видя в щелке лужу на месте своего костра. Дождь по-прежнему шел, только тише, и очень холодный. Захотелось вдруг оказаться в отеле в Нью-Йорке или в Бостоне, пригревшись во сне после ланча, сорвать целлофановую обертку со стакана в желтой ванной, налить в стакан виски, долить приблизительно на полдюйма хлорированной воды, разработать планы на вечер.

После отъезда Марсии в Калифорнию я через неделю отправился следом, но разминулся с ней в Сакраменто, откуда она поехала на юг в Санта-Фе, штат Нью-Мексико. В Сакраменто я выдохся, в любом случае потерял к ней интерес: новые места, новый город всегда начисто стирают для меня недавнее прошлое. Фотографии у меня не было, а когда я старался представить ее, черты туманно расплывались, менялись, приходилось начинать заново, как бы одевая голый манекен, а тут глаз падает на пол, разъезжается рот, теряются уши. Пробуя вообразить ее с кем-то другим, ничего не испытывал; она несколько раз говорила о своем желании заняться однажды любовью с индейцем, никогда, конечно, ни одного не зная; бравый шайенн[7] с полным набором военных регалий ослепил ее, потом снял скальп. Теперь она похожа на обритую до крови коллаборационистку после Второй мировой войны во Франции на черно-белом снимке из «Лайфа». Ничего, ничего не чувствую. Может, было бы иначе, останься мы вместе, но мне не хотелось жениться. Хотелось скопить денег, поехать в Швецию, посмотреть, похожи ли на меня какие-нибудь дальние родственники, а когда выяснится, что нет, отправиться на какой-нибудь островок стокгольмского архипелага, освоить профессию рыбака, провести жизнь на судне за ловлей трески. Балтика всегда холодная, берега усеяны черными камнями. Лет через десять черкну домой записку на ломаном шведском с ошибками, которую родные для перевода понесут в местный колледж. Объявлю о решении следовать примеру прадеда, уже наплодив целый выводок белобрысых придурков вместе с толстой женщиной, которая ест одну соленую, жаренную на масле селедку.

Последний вечер с Марсией меланхоличный и сладкий. Мы сидели на качелях у крыльца ее дома, пока не стало темнеть, потом пошли по лужайке вниз к подъездной дорожке, к моему старому «плимуту». Еще было очень тепло, сухой августовский вечер, когда воздух в сумерки вовсе не освежается. Молча проехали десять миль до хижины, я, останавливаясь перед ней, лишь на несколько дюймов разминулся с его мотоциклом. И подумал, что Виктор, наверно, ушел в таверну ниже по дороге. Не успел открыть дверь, она уже вышла. Свет не горел, но я без труда отыскал выключатель у двери. В хижине чисто, хоть и поспешно убрано. Стены отделаны до половины панелями из узловатой дешевой сосны, выше неровная штукатурка выкрашена ярко-желтой краской. Окна без занавесок. Красный цветастый линолеум начисто стерт перед раковиной. Я налил ей стакан пива, допил из бутылки остаток, так как был лишь один чистый стакан. Она вроде чувствовала себя вполне непринужденно, несмотря на все безобразие комнаты, довольно изящно расхаживала, разглядывая фотографии женщин, снятых Виктором, потягивала пиво. Не налить ли еще? Нет, не надо. Потом пошла в ванную, сказала, что в раковине полно насекомых. Я зашел, мы стояли, глядя в холодную белизну раковины на мошек, дохлых комаров у сливного отверстия. Одновременно подняли глаза – зеркало посмотрело на нас с ужасающей четкостью – ее лицо, не столь загорелое в ярком свете, влажный лоб, узел длинных волос. Я стоял позади нее с таким ошеломленным видом, что она рассмеялась. Я понял, что впервые за несколько недель обрел способность трезво рассуждать, прежде ее красота была просто идеей. Она сбросила блузку, юбка упала на пол. Я почувствовал легкость, воздушность, словно видел сцену издали или во сне. Она повернулась ко мне, прижалась щекой к шее. Я ее коротко поцеловал, глянул в зеркало. Ягодицы, крепко прижатые в глубине зеркала к раковине под тяжестью наших тел, спина, гладкая, на удивление мускулистая, мои руки, темные на ее белой коже. Потом увидел свое лицо, выглядывающее из-за ее плеча, улыбнулся, высунул язык.

Джим ХаррисонВолкЛожное воспоминаниеРоман

От автора

Глава 1Гуронские горы

Джим Харрисон
Волк
Ложное воспоминание
Роман

Глава 1
Гуронские горы

Волк. Ложное воспоминание

Полная версия