2XYZ: Станция «Тишина»

1-я часть

Артуро Сорокин

ISBN 978-5-0070-6398-2 (т. 1)

ISBN 978-5-0070-6402-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Часть I. Знакомство

Глава 1. Кто будет дедушкиных огурчиков?

Вокзал «Галактический-1» пах озоном, перегретым металлом и почему-то щами из столовой. Иван Петрович сдал свой увесистый багаж в камеру хранения, получив взамен магнитный жетон с выбитой на нём звездой, и неторопливо занял своё место у окна.

За толстым бронестеклом не было привычных пейзажей. Это была не просто чернота, а глубокая, бархатная синева, пронизанная светом далёких галактик. Пространство между ними не было пустым: в нём лениво дрейфовали гигантские светящиеся облака — звёздные ясли, где из гравитационного хаоса рождались новые светила. Их форма постоянно менялась, создавая эфемерные узоры, похожие на амёб или причудливые цветы.

Но если присмотреться ещё внимательнее, становилось видно, как сама ткань реальности на мгновение вспыхивает крошечными искрами — это в вакууме рождались и тут же исчезали пары частиц. Поезду было плевать на эту космическую симфонию; он ждал разрешения на фазовый сдвиг.

Вдоль состава тянулась бесконечная красная ковровая дорожка, местами протёртая до дыр тысячами ног. Вместе с ней фоне квантовые рельсы, уходящие в бесконечную черноту, казались насмешкой над самой идеей порядка. А на информационном табло, похожем на гигантский телевизор «Радуга», бежала строка:

«ГКД — СПАСИБО, ЧТО ВЫБРАЛИ НАС!»

«ЕДИНСТВЕННАЯ В ГАЛАКТИКЕ КОМПАНИЯ, ВЛАДЕЮЩАЯ КВАНТОВОСТРУННЫМИ ПУТЯМИ (МОНОПОЛИСТ)»

Эта убогая, кустарная реклама была единственным якорем, за который мог зацепиться человеческий разум, глядя на бездну за окном. Петрович усмехнулся: знакомая песня.

Он был доволен, ведь цель его поездки полностью оправдалась: внучку Аннушку повидал, разносолы ей передал, на базаре новую квантовую лопату сторговал и даже пакет семян космических кабачков урвал. Теперь домой, на дачу.

Он достал из котомки свежий номер газеты «Правда», развернул его и, бросив на застывший перрон мечтательный взгляд, углубился в чтение.

Поезд мягко качнулся. Вакуумный шлюз вокзала зашипел, отсекая звуки станции. Состав медленно поплыл вдоль перрона, набирая ход для входа в квантовый коридор.

Дверь купе с мягким шипением отъехала в сторону.

Вошёл мужчина. Не вошёл — вплыл, идеально выверяя каждый шаг. Он не обратил на Петровича никакого внимания. Аккуратно, брезгливо подстелив газету (не «Правду», а какую-то глянцевую) на сиденье у двери, он сел напротив, сохраняя спину прямой, как строительный уровень. Достал маленькую тряпочку и принялся методично протирать плечи своего дорогого костюма, смахивая невидимую пыль. Петрович лишь хмыкнул в усы. Чиновник, сразу видно. У него был нюх отточен на бюрократов всех мастей.

Следом в купе раскачивающейся походкой впорхнула юная прелестница. Она окинула купе любопытным взглядом, быстро сказала: «Здрасьте!» — и поспешила занять место у окна, напротив Петровича. «Красивая, чертовка…» — подумал Петрович. — И тебе не хворать, — ответил он уже вслух. И волосы роскошные — густые, тяжелые, медового цвета, они густой волной спадали ей на плечи и колыхались в такт каждому движению, словно жили своей жизнью. Она достала зеркальце, глянула в него, поправила что-то невидимое и стала тихонько напевать весёлую песенку, едва заметно пританцовывая. Петрович немного приободрился, глядя на нее после тяжёлого взгляда чиновника. С такой попутчицей ехать веселее.

Последним зашёл юноша. Он озирался по сторонам так напряжённо, что Петровичу и лица-то его разглядеть не удалось — только козлиные глазки мелькали из-под глубокого капюшона. В обеих руках он держал странную кладь, обмотанную проводами, а из-под воротника и рукавов выглядывали провода. — Здравствуйте… — пробормотал он сипло. — Я прошу… умоляю… будьте предельно аккуратны. Мой груз очень хрупкий. И… пожалуйста… постарайтесь не дышать в его сторону. Он занял последнее место у двери (рядом с Петровичем), пристроил кладь на колени и тут же воткнул один из своих проводков в розетку под столиком.

Петрович сложил газету и решил, что пора бы и подкрепиться. Он запустил руку в свою котомку и извлёк оттуда кулёк из той же «Правды». Из котомки донёсся ядрёный аромат укропа и хрена. — Ну что ж, — удовлетворённо крякнул он. — Подкрепимся домашним.

Он достал первый огурец — пупырчатый, крепкий. Откусил с хрустом. По купе мгновенно разлился сырой запах подмосковной грядки.

Девица у окна перестала петь и восторженно уставилась на кулёк. — Ой! А что это? Огурчики? Настоящие? Можно мне один? У нас на работе всё такое синтетическое…

Она уже тянула руку к кульку, когда чиновник напротив тихо, но уверенно процедил: — Протокол гигиены межпланетных перевозок… Вам известно, что органические продукты запрещены к проносу в герметичные зоны?

Девица испуганно отдёрнула руку и обиженно надула губы.

Петрович же, не обращая внимания на их перепалку, с удовольствием жевал огурец. Он откусил кончик второго — тот оказался с горчинкой. — Эх, хорош! — крякнул он с явным удовольствием. — Самый смак!

Он протянул кулёк девице: — На вот, бери. Горчит малость — значит, самый крепкий будет.

Девица робко взяла огурец, откусила кусочек и тут же сморщила носик так, будто лимон проглотила. — Ой-ой! Какая… горечь! Как вы это едите? Это же неприятно! Это портит всё удовольствие!

Петрович добродушно усмехнулся: — Дык, зато свое, с моей собственной грядки, милая. И вкус настоящий. А ваши синтетические сладкие огурцы — оно как картон жуёшь: ни пользы, ни души.

Юноша рядом с ним тихо загудел сервоприводами, звуки которых Петрович принял это за шум техники и монотонно пробубнил: — Я зафиксировал в газовой фазе высокую концентрацию ненасыщенных альдегидов… Это представляет угрозу для целостности моего груза…

Петрович посмотрел на эту троицу: чиновник сидит прямой и злой, девица морщится от огурца, а этот нервный всё гудит и гудит. «Чисто коты у пустой миски: орут громко, а толку чуть», — подумал он про себя.

Петрович вытер тыльной стороной ладони огуречный сок и сказал: — Эх, молодёжь… Натурального огурца, что ль, никогда не видели? Или у вас там всё через трубочку едят? Угощайтесь, не стесняйтесь. А то так и будете сидеть как на приёме у стоматолога. Тесновато тут у нас… Ну да ничего. До конечной как-нибудь доедем.

Он достал новый кулек из «Правды» и придвинул его к центру стола. Для него это были просто попутчики: один важный не по делу, одна легкомысленная, один странный. Но что-то царапнуло его. Не страх, нет. Скорее, профессиональное любопытство дачника, заметившего на листе кабачка незнакомую букашку. Он снова посмотрел на них. По отдельности — вроде бы люди как люди. Но вместе… Картинка не складывалась.

Он скользнул взглядом по «чиновнику». Тот сидел, словно лом проглотил. Идеальная осанка, выверенные движения. А когда он чуть повернул голову, раздался тихий, сухой щелчок. Не сустав. Не шея. Звук был механический, как у хорошо смазанного шарнира. И кожа… Человеческая кожа так не поглощает свет. Она не может быть такой матово-серой и неподвижной.

«Ханзаханец», — мысленно поставил галочку Петрович. Слово всплыло в памяти само собой, как марка грузовика или название удобрения. Членистоногий гуманоид. Его «деловой костюм» на самом деле был не костюм, а часть его самого — отполированный до блеска хитиновый панцирь, считающийся у его народа сакральным символом чести и достоинства. Он вспомнил, как внучка Аннушка рассказывала, что у них в офисе на Нептуне работает кадровик-ханзаханец. Говорила, педантичный до тошноты.

Взгляд сместился на девушку у окна. Она всё ещё смотрела на кулёк с огурцами, и её «кожа» медленно перетекала из розового в нежно-лиловый. Красиво, чёрт возьми. Как северное сияние над дачей. А когда она говорила, голос её не просто звучал, а создавал в воздухе лёгкую вибрацию, от которой почему-то хотелось улыбаться.

«Глобгабгийка», — определил Петрович. Водяная медуза в человеческом обличье. Он слышал, они эмпаты. Чувствуют настроение. Наверное, поэтому она ему сразу показалась «милой», а эти «волосы» — просто жгутики-антенны её симбиотической колонии. Ее одежда, которую можно принять за платье, на самом деле была купальным костюмом из живого материала — обязательная часть дипломатического протокола Глобгабгии. Эти удивительные разумные существа славятся своей непосредственностью и непостоянством во всем, кроме одной по-настоящему священной для них вещи — погоне за положительными эмоциями.

Последним он посмотрел на парня в капюшоне. Тот сидел тихо, но его руки… Из рукавов вместо кистей торчали пучки тонких, серых щупалец-манипуляторов, которые сейчас судорожно сжимали его странную кладь. А из ворота куртки выходила целая коса проводов.

«Архивариус», — вздохнул Петрович. Киборг. Или человек-кальмар в роботе. Тоже ничего нового. В каждой уважающей себя межпланетной компании они числятся научными сотрудниками, инженерами и аналитиками. Его плотный капюшон был ни чем иным, как продвинутая система охлаждения, спасавшая мощнейшие вычислительные мощности от перегрева.

Он откинулся на спинку сиденья и медленно выдохнул через нос. Вот оно что. Он не просто едет с чудаками из министерства или офиса. Он едет с инопланетянами.

В купе повисла тишина. Они смотрели на него своими нечеловеческими глазами. Он смотрел на них.

Хруст огурца отдался эхом в наступившей тишине. Петрович спокойно дожевал, вытер руку о газету и с кряхтением полез под стол. Там что-то звякнуло, зашипело, и из-под сиденья Петровича показался носик старомодного титана. По купе тут же пополз густой, уютный запах нагретого металла и чуть подгоревших углей.

— Чаю? — буднично спросил Петрович, разливая кипяток по стаканам в тяжёлых металлических подстаканниках. Вопрос был риторическим, ответ не требовался.

Ханзаханец брезгливо дёрнул уголком рта, словно ему предложили выпить болотной жижи. Его фасеточные глаза на мгновение блеснули алым цветом внутреннего сканирования. — Органический отвар листьев Camellia sinensis? В замкнутом пространстве? Вы понимаете, какой уровень влажности вы создаете? Это же раздолье для грибков!

Глобгабгийка, наоборот, вся засветилась тёплым персиковым светом. — О-о-о! Настоящий? С дымком? А можно мне… с лимоном? И… сахаром? У вас есть сахар?

Архивариус никак не отреагировал на сам вопрос. Он просто подключился щупальцем к розетке под сиденьем и тихо загудел сервоприводами, загружая рецепт напитка в базу данных.

Петрович невозмутимо достал из кармана потёртой сумки гранёные стаканы. Щедро сыпанул сахара глобгабгийке, а стакан ханзаханцу поставил на самый край стола, подальше от себя.

Он повернулся к девушке, которая уже почти светилась от предвкушения. — Лимон говоришь… — Петрович хитро прищурился, полез во внутренний карман пиджака и извлёк оттуда маленькую стеклянную баночку. Внутри, в густом янтарном сиропе, плавали полупрозрачные дольки засахаренного лимона. — Ну, считай, повезло тебе, красавица: тут и сахар, и лимон. Это у меня стратегический запас.

Он щедро кинул пару долек ей в чай. Глобгабгийка восторженно ахнула, когда сироп начал растворяться, окрашивая воду в золотистый цвет.

Петрович хмыкнул, глядя на ханзаханца, который сидел прямой, как палка, и демонстративно игнорировал происходящее. — А ты чего морщишься, служивый? Так и будешь сидеть, как памятник самому себе? Я вот еду на дачу грядки копать. А ты едешь-то зачем?

— Мое имя К'Варк, — проскрипел он, делая паузы после каждого слова. — Я занимаю должность старшего инспектора третьего ранга по контролю за утилизацией энтропийных отходов. Я выполняю протокол межгалактической инвентаризации рукава Ореона. Моя цель — оптимизация складских остатков списанных квантовых утилизаторов. Это важная миссия, от которой зависит судьба галактики и моя дальнейшая карьера.

Петрович фыркнул, бросил дольку лимона в свой чай и громко, с удовольствием отхлебнул. — Важнее, чем огурцы вырастить? Ты хоть представляешь, сколько труда надо вложить, чтобы земля род дала? Чтобы семечко проклюнулось? Вот где настоящая оптимизация! — он хлопнул ладонью по колену. — А ты со своими бумажками… Эх. Тьфу. Ну К'Варк, так К'Варк. Хорошее имя, хоть и нерусское. Легко запомнить.

— Ладно, хватит лясы точить, — заявил он, вытирая усы тыльной стороной ладони. — Зовут меня Иван Петрович. Но это длинно. Для своих я просто Петрович. Запомнили?

Он посмотрел на девушку. Та кокетливо улыбнулась, отчего её кожа пошла розовыми пятнами. — А меня зовут Водолея. Меня назвали в честь созвездия, — мелодично пропела она. — Я дипломат, еду по очень важному поручению. Нужно урегулировать территориальный спор о праве собственности на три метра межгосударственной границы. Суть дела в том, что корень соседского дерева пророс на чужую территорию, и мне нужно составить протокол о мирном разделе плодов этого дерева. От этого зависит шаткое равновесие между двумя крупными союзами… и моя карьера.

— Красивое имя, — кивнул старик. — Но длинное. Буду звать тебя просто Лея. Небось, бабушка сказки читала?

Девушка радостно закивала, польщённая таким вниманием.

Взгляд Петровича переместился на юношу в капюшоне. Тот всё так же сидел неподвижно, подключённый к розетке. — Ну а ты, болезный? Как тебя величать? Чего молчишь-то?

Архивариус издал тихий механический писк, похожий на звук включения старого компьютера. — У нас нет произносимых имён. Мы различаем друг друга по коду, где зашифрована информация о нашем рождении, статусе и функциях.

Он продиктовал длинную последовательность цифр и символов, которые звучали абсолютно бессмысленно.

Петрович слушал, жуя лимон, но на середине кода махнул рукой: — Нет, так дело не пойдёт. Пока я это выговорю, мы уже до конечной доедем. Без имени мне непривычно. Я пока глядел на тебя вспомнил, что жил у меня козлик Борька. Взгляд у тебя такой же… задумчивый и хитрый. Так что будешь Борисом.

Юноша снова пискнул, обрабатывая новую информацию. Кажется, возражать он не собирался.

— Боря, — обратился к нему Петрович, отхлебнув чаю. Имя он произнёс утвердительно, как давно решённый факт. — А что ты так трясёшься за свой чумоданчик? Ты тоже какая-то важная птица?

Новонареченный Борис медленно «отвис», выходя из режима энергосбережения или глубокой обработки данных. Его глаз сфокусировался на Петровиче, издав тихое жужжание сервопривода.

— Это… — монотонно выдал Архивариус. — Коллекция образцов межгалактической пыли класса «Альфа», которую я везу в лабораторию.

Он сделал паузу, и его механический голос стал, если это возможно, ещё более безжизненным.

— Я выбрал поезд на квантовострунных рельсах, потому что он исключает качку и боковые смещения, неизбежные при варп-прыжках или полёте на фотонной тяге. Это минимизирует риск нарушения кристаллической решётки. Однако… — его оптический сенсор сфокусировался на троице попутчиков, — …есть еще переменная «пассажирский фактор». Вероятность нарушения структуры пылевых скоплений из-за неконтролируемой биологической активности в замкнутом пространстве составляет 74.3%, поэтому я прошу вас об осторожности. Мой научный грант посвящён сравнительному анализу микрочастиц. Я крайне обеспокоен тем, что хаотичные вибрации, создаваемые вами, могут сделать мой многолетний труд по классификации соринок бесполезным.

Петрович почесал затылок под кепкой и посмотрел на контейнер с таким видом, будто пытался оценить, сколько мешков картошки туда влезет. — Пыль, значит… Соринки…

Затем он хитро прищурился и наклонился чуть ближе к юноше. — Слышь, Боря, — сказал он вполголоса, заговорщически. — А если я тебе скажу, что у меня на даче этой пыли… ну просто завались? На чердаке особенно. Я тебе ее хоть в ведро отсыплю, если надо.

Лея хихикнула, прикрыв рот ладошкой. К'Варк издал звук, похожий на скрежет несмазанной двери — видимо, это был ханзаханский эквивалент презрительного фырканья.

Борис на секунду замер, обрабатывая новую информацию. Его козлиный глаз тускло блеснул. — Это… — он сделал паузу, которая длилась чуть дольше, чем нужно для простой реакции. — Не просто пыль. Это ключ к пониманию того, какой была вселенная в момент Большого Взрыва. Каждая пылинка старше ваших звёзд. В ней зашифрована информация о первых наносекундах существования материи. Если структура хотя бы одной из них пострадает от вибрации…

Он замолчал, словно сама мысль о подобном была невыносима. Щупальца-манипуляторы сжались на контейнере ещё крепче.

Петрович выслушал эту тираду с абсолютно невозмутимым видом. Он дожевал лимонную дольку, запил чаем и лишь потом посмотрел на Борю. Во взгляде старика не было ни капли благоговения перед тайнами космоса. Там светился живой интерес садовода.

— А-а-а, — протянул Петрович так, будто речь шла о редком сорте яблок. — Так ты, значит, историю копаешь? Как археолог?

Он кивнул своим мыслям. — Ну, тогда понятно, почему ты такой дерганый. С таким грузом я бы тоже не расслаблялся. Ты вот что, Боря… Ты его подушкой своей прикрой. Или вон, курткой моей старой. У меня в сумке есть запасная. А то тряска — дело такое, она не только твоей пыли вредить может, но и тебе самому. Нервные клетки, они не восстанавливаются. Даже у таких, как ты.

Лея снова хихикнула, оценив заботу. К'Варк издал тихий скрежещущий звук, который мог означать что угодно: от одобрения до крайнего неодобрения. Борис же уставился на предложенную куртку, анализируя её теплоизолирующие свойства и потенциальное влияние на температурный режим контейнера.

Поезд не летел и не ехал. Он скользил. В абсолютной, звенящей тишине, нарушаемой лишь мерным гудением систем жизнеобеспечения, состав скользил по квантовым рельсам сквозь пустоту. Для внешнего наблюдателя это выглядело бы как мгновенный, неуловимый глазу проблеск, но внутри вагона время текло плавно и размеренно. За толстым бронестеклом не было привычных пейзажей — лишь радужные сгустки космической пыли, подсвеченные невидимым излучением струнного полотна. Здесь не было ни тряски, ни стука колес, ни ветра в лицо. Только стерильная чистота и ощущение, что ты находишься в герметичной капсуле, несущейся сквозь изнанку пространства к неведомой цели. Это была «Тишина» — самый надёжный и самый безмолвный способ путешествия между мирами.

Часть II. Борьба со скукой

Глава 2. Палки в колёсах: инструкция по применению

Петрович дожёвывает бутерброд с салом, вытирает руки и обводит взглядом троицу: прямой и злой чиновник, девушка с перламутровой кожей и гудящий сервоприводами юноша.

— Ну что ж… — он прищуривается. — Раз уж нам вместе ехать, давайте по-честному. Вы всё про свои протоколы да про свободу. А как у вас там вообще жизнь устроена? Государство-то ваше какое? Небось, всё по линеечке? Чтоб ни пылинки?

Чиновник (К'Варк) не мог упустить шанса прочитать лекцию о превосходстве порядка. Он тут же выпрямил спину ещё сильнее, хотя, казалось, это было невозможно.

— Государство — это безупречный механизм, — отчеканил он, и в его фасеточных глазах блеснул фанатичный блеск. Он машинально провёл рукавом по своему хитиновому панцирю, смахивая несуществующую пылинку. — Каждый гражданин — идеально подогнанная шестерёнка. Никакого хаоса, никакой неэффективности. Свобода — это иллюзия, ведущая к неконтролируемому росту энтропии. Ради выживания большинства можно и нужно жертвовать свободой одного. Идеальный мир — это мир, где каждый знает своё место и функцию.

Лея, глобгабгийская дипломатка, от возмущения переливалась всеми цветами радуги. Её медузоподобная голова нервно подрагивала.

— Ты всё путаешь! — её голос звенел от негодования. Она взмахнула рукой, словно отгоняя эту мрачную картину. — Государство не должно быть тюрьмой! Его задача — лишь создавать условия для веселья и отвечать за контакты с другими цивилизациями! Чтобы никто никому не мешал ловить свой кайф! Мы же не дикари, чтобы жить без правил, но правила должны служить радости, а не подавлять её!

— А в твоём мире нет места для жизни! — парировала Лея. Её голос звенел от негодования, а свечение стало пронзительно-белым, почти болезненным. — Твой «долг» — это просто красивое слово для добровольного рабства! Вы живёте вечно и умираете от тоски в свой же первый век! Вы боитесь чувствовать! И ради чего? Чтобы оптимизировать складские остатки списанных утилизаторов? Какая великая, благородная цель! Ты променял наслаждение вселенной на инвентарную опись!

Спор набирал обороты, но они говорили на разных языках. К'Варк посмотрел на неё с холодным презрением учёного, изучающего примитивный вид. — Ты не понимаешь главного. Это не вопрос «хорошо» или «плохо». Это вопрос выживания системы. Если одна шестерёнка начинает вращаться в своём ритме, весь механизм идёт вразнос и ломается. Чтобы механизм работал, детали должны быть взаимозаменяемы и подчинены общей задаче. Отдельная жизнь не имеет значения, если она ставит под угрозу выживание всего вида.

Лея замерла на секунду, а затем её кожа полыхнула алым. — Нет! Это ты не понимаешь! Если деталь не имеет значения, то зачем вообще нужен механизм? Ты говоришь о выживании, но выживание чего? Пустого, безжизненного механизма? Государство не имеет смысла само по себе. Смысл имеет только жизнь того, ради кого оно построено. Если система не делает жизнь каждого отдельного существа лучше — грош ей цена.

К«Варк медленно покачал головой. — Твоя ошибка в том, что ты ставишь выживание индивида выше выживания целого. Но целое состоит из индивидов. Чтобы защитить многих, нужно быть готовым пожертвовать единицей.

— А твоя ошибка в том, что ты забываешь, из чего состоит это «целое»! — крикнула Лея. — Оно состоит из таких же живых существ, как я! Государство — это инструмент, а не хозяин!

Они замолчали. Они смотрели друг на друга с неприкрытой враждебностью.

Это был тупик.

Борис, до этого бесстрастно фиксировавший параметры спора, издал тихий гул сервоприводов. Он не повышал голос, но его слова прозвучали с непререкаемой уверенностью машины, излагающей базовый закон.

— Вы достигли логического тупика, потому что ваш вопрос «кто для кого» является ложной дихотомией. Вы рассматриваете государство и индивида как две независимые переменные в бинарной системе. Это неэффективно.

Он сделал паузу, его оптические сенсоры сфокусировались на К'Варке.

— Твоя модель, К'Варк, описывает государство как закрытую систему с максимальной энтропией. В такой модели индивид — это статистическая единица, ресурс. Цель системы — самосохранение и минимизация хаоса. Это обеспечивает стабильность, предсказуемость и выживание вида в долгосрочной перспективе. Твоя модель математически стабильна, но она не учитывает переменную «инновация». Система без хаоса не способна к развитию и обречена на стагнацию и коллапс при изменении внешних условий.

Борис перевёл взгляд на Лею.

— Твоя модель, Лея, описывает государство как открытую систему с максимальной свободой обмена. Индивид — это самоцель. Цель системы — максимизация индивидуального блага. Это обеспечивает высокую адаптивность, креативность и быстрое развитие. И твоя модель… тоже математически нестабильна. Без ограничивающих протоколов (законов) система быстро разрушается из-за внутренних противоречий и неконтролируемой энтропии, что приводит к самоуничтожению.

Борис соединил кончики своих механических пальцев.

— Оптимальная модель не является выбором между этими двумя состояниями. Это динамическая система с переменными константами. Государство — это не субъект и не объект. Это среда. Среда, которая должна одновременно выполнять две взаимоисключающие функции: обеспечивать жёсткий каркас безопасности (базовые протоколы, законы) и при этом сохранять высокую степень свободы для элементов внутри системы.