Дети Вольного Бога. Срывающий оковы. Книга третья

Ариадна Павликовская

Тебе. И всем, кому было больно. Вы не одни. И мне. Посвящается нам.

ISBN 978-5-0069-7254-4 (т. 3)

ISBN 978-5-0064-8022-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Пролог

Я обращаюсь к тебе, Солнце.

Скажи, почему ты не светишь?

Раньше прятало тени. Не пропускало к ногам темноту. Подсвечивало синюю бездну, бликами выкладывало белую пену на краях зрачков.

А сейчас исчезло. Ушло, оставив в сапфировой радужке темные пятна.

Я не слышу шепота мыслей. Он научился их скрывать. Пускал пряный дым в кудрявую голову, кожу превращал в хитиновый покров и смотрел.

Смотрел прямо в глаза, обжигая синими льдинками. Ничего не боялся — страх ушел. Все — ушло. Вместе с солнцем.

— Пожалуйста, будь настоящим. Пожалуйста, прекрати закрываться.

Я же готов умолять. Просить, чтобы вновь вдохнуть золотую пыль. Впитать ее в кровь, пустить по венам в самое сердце.

И пусть стучит твоими чувствами.

Пусть стучит.

Тук-тук-тук.

— Извини, — шепчет. Губы растягиваются в улыбке. Ямочка на щеке глотает прозрачную тень. — Я забываюсь.

Это жестоко, честное слово, жестоко.

— Разве ты не рад вернуться? — Хочется закричать. Сорвать голос, но выбить из него ответ. Разбить костяшки об этот вздернутый нос, чтобы коричневые пятна веснушек лопнули алыми брызгами. — Зачем ты отталкиваешь?

Щиколотки морозит буйная прозрачная вода. Мы сидим на берегу ручья. Сидим и смотрим, как бурлит наша не прожитая жизнь.

— Рад. Я же вас с Дэви люблю. Просто… Я забыл, как не отталкивать.

— Значит, вспомни. Это приказ.

Он прищуривается. Взгляд — острее Поющей стали.

— Когда-нибудь, Элибер… я перестану выполнять твои приказы. Когда-нибудь я просто не смогу их выполнить.

Когда-нибудь.

Но не сейчас.

Сизый дым превращается в золотую пыль.

Уходит.

И Солнце наконец отвечает…

Улыбается солеными брызгами на дне сапфировых глаз.

«Я здесь. Я никуда не уходило».

Глава первая

Ривер

В корабле раскрываются трещины. Звезды веселятся, подмигивают и заманивают в бесконечное черное пространство. Жаль, что я их не вижу. Только слышу радостный смех, что раздается над деревянными досками, там, где шумит волнами море, а мир золотится пылью и древней магией.

Все пропало, верно? Я пропал. Наверное, теперь меня можно только ненавидеть.

Судьба ведет заковыристыми тропами. Подумай, куда пришел. Подумай, до чего может довести тебя собственное самомнение, жалкий ты дерьма кусок. Подумай, в какое отчаяние впадешь, если будешь слушать только себя и игнорировать шепот мира. Ублюдок.

Обрывки фраз. Мир плывет. Кто я? Есть ли я вообще? Или же… Какой я идиот. Как же я себя ненавижу.

«Рив, они рядом. Приди в себя, я ничего не могу различить, пока все перед глазами плывет», — решительный голос. Голос-зацепка. Что-то о старой жизни, что-то о нежности и памяти. Что-то родное до ужаса. Было ли что-то роднее там, под звездами? Что-то, что выдергивало из ночных кошмаров раньше.

Музыка. Танцы. Разноцветные радужки глаз. Имболк. Колесо года. Чужие дикие обычаи на моей родине, но такие… Знакомые? Словно под кожей вибрируют.

Утопаю в золотой пыли. Сосредотачиваюсь. Где мое тело? Что сейчас с ним?

Под пальцами — деревянный настил. Руки где-то за спиной — их я почти не чувствую. Затекли, перевязанные веревкой. Сижу, скрюченный, в темноте, в кожу вонзаются занозы, а я ничего не вижу. Страшно одному во мраке. Сожрет тьма. Проглотит и даже костей не оставит, если уже, конечно, этого не сделала.

Тихая поступь шагов. Шаркает по полу подошвами ботинок. Тусклый свет свечи. Пространство окутывает призрачной оранжевой дымкой. Рыжие волосы. Ледяные изумрудные глаза. Мрачная рожа.

— Добрый вечер, Ривер. Наконец-то мы остались с тобой наедине, без цирка и показухи. — Пододвигает стул. Садится, закинув ногу на ногу. Рассматривает холодным хищным взглядом. Кажется, вся его дурость испарилась. Кажется, ее никогда и не было.

«Спроси, зачем. Спроси, понимает ли он, что будет война?» — поднимает золотой шторм. Да подожди, подожди. Что ты такой настырный? Не действуй на нервы, от них и без того мало что осталось.

— Ты… — Собираюсь задать вопросы Последнего Белого Волка, но Аэрон осекает. Поднимает ладонь и переводит взгляд на тени, ползущие от свечи по стенам. Прищуривается. Манит пальцем.

— Мой Властелин! Явитесь и осуществите задуманное. Зачем тянуть?

— Не раздавай советов! — Голос, в котором трубит рой предсмертных криков. Он словно пронизан горечью, болью и ненавистью ко всему живому. Он словно состоит из обрывков звуков, когда воины теряют руки и ноги, когда матери прижимают к груди мертворожденное дитя, когда маленький ребенок видит, как падает на землю мертвый родитель. Все эти крики — отзвук страданий, слитых в единый хор.

Пальцы мои дрожат. Не знаю, как можно разговаривать с этим существом и не свихнуться.

Тьма вибрирует. Клубится черным дымом, шевелит воздух. Через мгновение из нее формируется высокая фигура с широкими плечами. Шаг. Еще один. И вот передо мной тот самый Бог, спрятанный во мгле гостевой спальни в Черном замке.

Изящный и тонкий. Ходячая смерть. Как же в таком случае выглядит Деа, строитель Моста, если эта тварь собрала в своем образе весь человеческий мрак?

— Здравствуй, Срывающий оковы, — произносит Божество и белое, острое лицо искажается в жуткой ухмылке.

Волосы на затылке шевелятся. Ладони потеют. Ох, Эир, да я весь трясусь, как замерзшая шавка. Видать, прав был папаша. Хорошее определение. Только добавить надо, что собака я крайне глупая. Безмозглая даже.

«Ривер, пусти меня».

Нет. Если Богу вздумается меня убить — пусть делает это со мной.

«Мы вместе умрем». — Требовательно. Да что с тобой сделалось, Эличка? Имею ли я право и дальше тебя так называть? И почему ты так хочешь занять мое место? Всего мгновение, и я, может, умру, утащив тебя за собой. Разве ты не понимаешь? Все, Элибер. Конец. Пути закрыты.

«А что ты сделаешь?! Что ты, мать твою, сделаешь?! Я связан, связан, Элибер, и никак этого не избежать!» — пытаюсь докричаться до короля, чтобы осознал, чтобы понял тщетность своих попыток.

— Не старайся, мальчик. Не старайся, — Темный Владыка цокает языком и протягивает раскрытую ладонь Верховному жрецу (взгляд мой бегает от страха, но успевает примечать детали. Ладонь Бога лишена линий. Пустая. Нет росчерка жизни, нет троп судьбы, совсем ничего… А у Кали? У Кали есть? Почему, почему я никогда не присматривался к рукам нашего мерзкого божка?).

Аэрон не отводит от меня взгляд. И на дне его глаз плещется небывалая кровожадность. Желание и нетерпение. Первобытная жестокость. Будто смерть моя осуществит самую вожделенную мечту, будто ждал он ее миллионы лет, бредил во снах и представлял, как пускает мне кровь. Да уж, а я-то думал, что нельзя так сильно мечтать о чьей-то гибели. Пусть я и многим жизнь подпортил, но так на меня еще никто не смотрел. Люди из Совета ему и в подметки не годятся…

Жрец расстегивает темную рясу. Отводит полы и обнажает бок, на котором висят два клинка. Длинный черный ритуальный нож (у Дэви похожий, только рукоять другого цвета и сталь тоньше — аккуратнее и изящнее) и моя Поющая сталь. Во тьме я замечаю, как она разгорается алым сиянием. Драконье пламя.

Интересно, я умру, а дальше что? Освобожусь, наконец-то?

Теперь во все эти клетки после смерти я не верю. Ни в одно слово Аэрона не верю. Слишком они глупые, эти ребята с Востока. Все глупые, Север или Восток — неважно. Уязвленные страхом. Это же… совсем иначе, верно? Все, что я понял перед тем, как оказался здесь. Все, что было до, — видения и заблуждения. Сейчас я вижу истину, и она — в золоте. А значит — и смерти я не боюсь. Только за Элибера и Дэви страшно. Как представлю, что ощутят они, когда почувствуют последние удары моего сердца — желание умирать отпадает.

Чувствую, как растягиваются нити, как вибрируют и скручиваются вокруг запястий ледяными оковами. Разминаю пальцы. Пытаюсь ухватиться за веревки, но не выходит. Это мне запястья сломать надо.

«Сломай. Вырвись», — говорит абсолютно серьезно. Элиберу кажется, что если я буду сражаться до последнего, то мне обязательно удастся выжить в открытом море. Глупости же. Даже если получится… Даже если я смогу справиться… По мне так умереть от ножа терпимее, чем захлебнуться в соленой воде.

«Лучше бы ты сражался. Лучше бы ты попробовал», — спорит, расслышав мои мысли. Не вылезает из головы, пихается острыми локтями, хочет выгнать из тела и занять место. Хочет сам броситься в бой.

Легко сказать, Эличка.

«Мне страшно, Ривер. Мне очень страшно».

«И мне», — отвечаю. Да, пожалуй, я еще никогда так не боялся, как сейчас. Зарежут как свинью, сдохну бесполезным куском мяса.

Сам виноват.

Аэрон вытягивает из ножен ритуальный клинок и вкладывает в раскрытую ладонь Бога.

Темный Владыка усмехается. Делает еще один шаг ко мне. Я вижу, как распахиваются глаза Аэрона, как он облизывает губы от нетерпения и пялится на меня орлом, словно я и не человек больше, а добыча — маленькая загнанная в угол мышь. Или лиса. А Аэрон, разумеется, охотник, что дымом вытравливает меня из норы.

— Давай уже покончим с этим, верно? — спрашивает у меня Бог и замахивается. Вихри соленого воздуха бьют в лицо, когда нож темной мрази рывком опускается к моей шее. Я закрываю глаза. Не хочу видеть. Не хочу слышать.

«Ривер, пожалуйста!» — вскрикивает Дэви. Рвется кожа. Пахнет железом. Шею обжигает раскаленной кочергой, тянется вдоль тонкая чавкающая кровью линия.

Лучше я буду думать о моей чародейке. Лучше буду вспоминать шелковые темные волосы. Лучше буду представлять, как пускаю в них пальцы и накручиваю на кулак.

Последний год моей жизни выдался замечательным. Так я еще никогда не жил, так я еще никогда не чувствовал.

Элибер вздымает золотые облака. Пытается прорваться в мое тело, но я держусь. Не позволяю ему. Не даю в обиду.

Удержу себя. Умру сам. Хоть на что-то сгожусь.

Резь. Кровавые всполохи. Горячая вода рвется из сонной артерии. Я бы схватился за рану пальцами, если бы мог, я бы закричал, но теперь, кажется, понимаю Нессу — потому что крика нет. Не могу издать ни единого звука, кроме хлюпающего чавканья. Кричат Дэви и Элибер. Их вопль я слышу, и мне жаль. Очень.

Одно движение — и кожа рвется пергаментом, одно движение — и воздух выходит из груди. Что такое воздух? Иллюзия. Его же никогда не существовало — было лишь золото. Сверкающая пыль. Звон монет.

Вот, значит, как оно — умирать? Сколько жизней я отнял? Пришло время откупа.

Я распахиваю глаза и вижу клинок, по которому стекают бордовые капли. Это не вино. Это кровь. Вот и все? Все кончено?

Они хватаются руками за шеи. Кричат, сгибаясь пополам. Ощущают мою агонию. «Простите, — думаю я, — это моя вина».

Яд смерти выжигает на шее ошейник. Интересно, меня предадут огню, как полагается, или сделают из моего тела ходячего мертвеца? Интересно, что там с волчьим клеймом? Разрезано пополам?

И тут я слышу шипение моря. Волны разбиваются о скалы, пенятся белой слюной, брызжут солью. А затем раздается визг. Нечеловеческий визг. Взгляд мой туманится, бежит по сторонам, словно я пытаюсь запомнить этот мир, перед тем как шагнуть в Неведомый край смерти.

Почему «словно»? Я же умираю. Прямо сейчас рассыпаюсь в прах, руша мироздание своих близких.

А ведь это ужасно. Только сейчас я по-настоящему осознаю, как больно Дэви и Элиберу. Только сейчас до идиота доходит, что у него две ноги и две руки, а не четыре или пять. Только сейчас понимаю, что оставляю после себя рухнувшие башни чужих замков, что возводились по камушку, и на них золотыми красками выписывалось мое имя — Ривер.

И вдруг я вижу. Вижу ослепительный пламенный свет, рвущийся из глотки Владыки Тьмы. Бог хватается за шею, рычит и скалится, подобно одичавшему зверю, а по бледной коже разливается сиянием тонкая распоротая рана. Огненным, солнечным, ярким. Рвется из тела. О, Эир, до чего же оно красиво и ослепительно!

— Ты спутал. Ты ошибся, поганый рыжий ублюдок, — рычит Бог и с яростью толкает Аэрона на пол. Жрец падает на бок, пытается отползти от Владыки Тьмы, который так и искрит светом. Аэрон мотает головой и закрывает лицо руками в надежде спрятаться от гнева своего повелителя.

— Не мог! Я не мог! В пророчестве говорится…

— Будь проклято твое пророчество! — грохочет Владыка тьмы, подхватывает стул и швыряет в Аэрона.

Хлопок. Глухой удар по макушке.

«Что происходит? Ривер? Ривер! Ты еще здесь?» — нежный, обеспокоенный и растерянный голос. В нем все есть. Шорох зеленой травы, журчание ручья и звон весенней капели. Такой родной, далекий, потерянный тембр.

Моя чародейка. Моя волшебница.

Прости, что больно. Прости, что нет мозга.

Не понимаю. Ничего не понимаю, лежу и хлопаю глазами.

«Ривер… Ривер, твоя рана…» — вымученно бормочет Элибер, и я спохватываюсь.

Разрез на моей шее затягивается. Я чувствую, как сходится кожа, как соединяются ткани и мышцы, как срастается проклятая сонная артерия.

Темный Бог оглядывается и щетинится. Горло его все еще искрит тонкой золотой линией света. Во взгляде темных глаз кипит ненависть, которую он вот-вот выпустит из божественного исполинского лука, притянув тетиву к острым скулам.

— Убери мразь из тени, — приказывает он забившемуся в угол Аэрону. Оглядывается через плечо на трясущегося Жреца. — Сейчас же!

— Что… что у него на шее? Это что — тьма? — испуганно лепечет Жрец, поднимаясь на дрожащих ногах.

— Это твоя ошибка! Ублюдок!

— Она… затягивает ему раны? Это ты делаешь? Тенью? — Аэрон хмурится и медленно направляется ко мне. Вот же говно… Хотел бы я на это посмотреть, но вижу лишь, что кровь больше не льется. Ранка получается? Всего лишь порез? Слабая царапина? Даже клеймо сохранилось? Я что, все еще под знаменем Белого Волка?

Взрываюсь диким хохотом.

Неистовое веселье забирается под кожу, травит ядом остатки крови. Голова моя кружится, взгляд все еще бегает по сторонам, пот стекает с висков горячими солеными каплями, волосы слиплись от крови, но я ничего не могу с собой поделать. Ржу, как скотина, и живот мой сводит от судорог.

— Видишь, да? Видишь, какой я бесполезный? Даже убить меня не получилось, — давлю сквозь смех и вновь ощущаю, как обжигает воздух легкие. Как же прекрасно дышать! Как радостно быть живым и видеть этот мир, эти глупые рожи, эту золотую пыль и поганый тусклый свет свечи!

Удивительно, а ведь совсем недавно я думал, что ничего не значу в нашем золотом треугольнике. Сегодня моя незначительность меня же и спасла. Ха! Не на того наткнулись, ублюдки! Я тот еще бесполезный охлупень!

— Вышвырни. Мразь. Из тени. Сейчас же, — цедит сквозь зубы Бог, и я замечаю, как тает сияние на его бледной шее.

— Куда? Куда мне его девать, скажи на милость? — Жрец впадает в отчаяние. Испуганно косится на своего владыку, пятится в мою сторону, не отрывая взгляда от Темного Бога, спотыкается на дрожащих ногах и еле удерживает равновесие.

Корабль взлетает на волнах. Раскачивается и кренится.

— На палубу выкинь! Пусть чайки ему глаза выклюют! — орет Властелин Тьмы, или как его там… Господин Советник?

— Так ночь придет, — глупо шепчет Жрец. Губы его трясутся, мускулы на лице дергаются. — Ночью ты его снова…

— Это не я! Это поганая магия Бальда и Деа! Ты взял не того, — рычит Бог. Он не шевелится, не сходит с места, но тень, брошенная на стену, вздымается и мчится к Жрецу. Толкает. Аэрон едва удерживается на ногах, хватается за разбитый нос, а Бог продолжает говорить, и голос его звучит угрожающе: — Ты ошибся и теперь будешь платить. И ошибка твоя дорогого стоит.

«Так, значит, мы живы», — Элибер хмурится. Хмурится и сжимает мое плечо золотыми вихрями. В прикосновении этом — тепло и тревога.

— В пророчестве… Сказано… Срывающий оковы, — бормочет Жрец, направляясь ко мне. — Я взял тебе Срывающего оковы. С Поющей сталью. Как смеешь ты оскорблять меня, когда я выполнил часть уговора?

— Это не Срывающий оковы. Срывающий оковы сдох бы. Этот выродок его часть! Значит, пророчество это выдумано для таких тупоголовых, как ты. — Бог сжимает кулаки. Вглядывается в своего подчиненного с отвращением и ненавистью. Плохо справился, Аэронушка… Со всеми бывает, я тоже косячу.

— И как ты, получается. Ты ведь сам мне на него указал, — Аэрон бросает на своего властелина гневный взгляд, а я взрываюсь очередным приступом хохота. Жизнь моя разливается по венам, ко мне возвращается возможность смеяться. Спутали, значит? Вот так просто? Значит, Кали обвел их вокруг пальца. Значит, я здесь не просто так, а защищаю Элибера. Ну вот, я снова в своей тарелке.

О, да… Темный Бог прав. Они еще поплатятся и пожалеют о том, что взяли не того. Они еще пожалеют, что пленили именно меня.

— Обидно, — выдыхаю сквозь смех. — А как это меня так зашило? Я думал, что кончусь тут.

— Он выводит меня из себя. Вышвырни его отсюда, — шипит Темный Владыка и швыряет в меня стул, которым недавно треснул Жреца по голове.

Ох, язык, мой язык. Просил же — отрежьте.

«Ривер… Рив, заткнись… Это опасно», — шипит Элибер, но меня уже не остановить.

Деревянная ножка рассекает висок и распарывает плечо. Кипятком разливается по телу боль. И тут же висок и плечо Бога Тьмы вспыхивают огненным светом. Смех вырывается из груди похрюкиваниями. Вот это ошибочка… Вот это они промахнулись…

— Мразь! Проклятая мразь! — верещит Темный Владыка и, пошатываясь, отступает в темноту. Зажимает раны, искрящиеся самим солнцем. Дэви и Элибер говорили, что я вспыхиваю, как спичка… Это вы, друзья, еще не видели, как Бог Тьмы светится!

Холодное прикосновение. Опускаю глаза на плечо. Тени причудливыми узорами скрывают раны — секунда, и ничего нет. Словно я всегда таким целехоньким и бегал.

— Слушай, дружище… Кали, конечно, намекал, что ты та еще поганая тварь, но вот что меня интересует… Не сочти за грубость, — слезы брыжжут из глаз, а я не могу остановить смех. — Ты случайно не растерял свои божественные гениталии? У Богов есть половые признаки? Или вы, как драконы, яйца откладываете?

Жрец хлопает глазами. Смотрит на меня, как на припадочного, пока его Владыка шипит и тает во тьме.

Иди, иди. Полечись… Не позорься.

Аэрон хватает меня за волосы и грубо тянет к лестнице. Будто мешок с зерном.

— Поаккуратней, — я все еще смеюсь, — а то отобьешь задницу. Владыка твой расстроится. Светиться у него будет небывалым огнем…

— Заткнись, шакал, — фырчит Аэрон и подтирает нос рукавом рясы.

«Рив, не думаю, что Аэрон не сможет причинить тебе боль. По затылку же Богу не прилетело, когда тебя стукнули на верхней палубе», — задумчиво бормочет Элибер.

— Нет, мне, правда, интересно… Будь на моем месте тот, кто вам нужен, он бы умер? — хихикаю, потому что замечаю, как осторожно Аэрон меня потащил.

— Я тебе язык отрежу, раз ты его угомонить не можешь, — срывается с губ Жреца. Не вижу его лица, но чувствую нервную дрожь в пальцах, что сжимают мои волосы.

— О, пожалуйста. Молю тебя. На колени встану, обеспечь только такой услугой.

— Обеспечу. Если Владыке убить тебя не удалось, может, у меня получится. Я-то светом не заискрю. Посоветуюсь с ним и прирежу тебя своими руками, раз мой господин прикоснуться не может. Но сначала ты мне всю информацию выдашь. И про истинного Срывающего оковы, и про все остальное. Понял?

— Не могу обещать. Я терпелив. И не послушен. Ты хоть понимаешь, что натворил? Ты хоть понимаешь, что объявил Фелабеллю войну?

— Лучше, чем ты. Меня этим дерьмом не напугать, поверь. — Рывок. Качусь по верхней палубе и бьюсь головой об мачту. Эх, все мозги ведь выбьют.

«Не переживай, они пожалеют, — грохочет Элибер золотым штормом, — Теперь ты дашь мне поговорить с ними? Теперь, когда знаешь, что Темный Бог не в силах тебя убить?»

«Дам при первой возможности, Эличка. Все будет».

«Подождите. А что, если Аэрон убьет тебя? Что будет тогда? — тихо шепчет Дэви. Ощущаю, как ее тонкие аккуратные пальцы поглаживают шею, как поджимает чародейка губы и сжимает в другой руке кружку с водой».

«Я спрошу у Кали, когда он явится в замок. Обязательно спрошу. Но Аэрон не станет. Ривер им полезен. С помощью Ривера они могут управлять нами. Вот только… почему они не убили его раньше? Почему именно Темный Бог поднял клинок?» — голос Элибера вдумчивый и собранный. Мне бы заглянуть в твои серебряные глаза и увидеть в них того короля, которого я еще не встречал.

Ты изменился. Это слышно. И кажется, в хорошую сторону. В ту, о которой я и мечтать не мог.

«Может, чтобы оборвать нити, Бог должен сам их обрезать?» — размышляет колдунья. На секунду мне удается покинуть свое тело и пробраться в ее. Элибер и Дэви в тронном зале. Последний Белый Волк восседает на троне. Не сутулится. Не дрожит. Не сомневается. Серые волосы стянуты на затылке черной лентой. Во взгляде — сталь.

Ходр трубит. Ревет. Воет.

«А если это сделает кто-то другой? Что будет тогда? Отчего это зависит?» — спрашиваю, чувствуя, как саднит затылок. Небо светлеет. Скоро рассвет. Морской воздух треплет испачканные в крови волосы. Пахнет железом и солью.

«Тебя до этого несколько раз били по голове, и Темный Бог не источал свет. Значит, кто-то другой может тебя избить и убить. Но божественная мразь — нет. Что будет, если тебя убьет Аэрон или другой человек, я знать не хочу. Чуется, что мне это не понравится».

Переворачиваюсь на живот. К горлу подкатывает тошнота. Это мое первое путешествие на корабле. И, кажется, будет оно мучительным.

Хотя, может, дело лишь в разбитой башке. Кудрявый олух. Кстати, а мое ли это раздражение? Моя ли это ненависть к себе, или я ее перенял и позаимствовал у друзей?

Кажется, нет. Кажется, они меня простили.

Стыдно.

«Только не говори, что тебя укачивает», — бормочет Элибер, и я чувствую, что и его самого крутит. Да… Не хватало нам еще морской болезни.

«Дыши, — советует Дэви, — я поделюсь с тобой устойчивостью. Ты можешь быть в трех местах одновременно. Почувствуй, как мы стоим на неподвижной поверхности».

Золото вздымается бледным вихрем над головой. Дальше — редкие звезды, которые жадно проглатывает рассвет.

А вихри сверкают. Натягивают нити, сжимают плечи. Я дышу. Смотрю, как разгорается небо, как пожирает солнце тьму, как раскаляет воздух и день прощается с ночью.

Вот бы и не было их вовсе. Ночи и тьмы.

«Сколько мы будем плыть?» — спрашиваю. Ощущаю под ногами камни Черного замка, и тошнота уходит.

«Неделю или около того, — Элибер выдыхает с неведомым облегчением, трет свербящий затылок. — Мы тебя вытащим. Обещаю. Я закончу дела в Ходре, и мы тебя вытащим».

«Я верю. Верю тебе. Не переживай. Эта неделя окажется самой невыносимой для Темного Бога за все его существование».

«Пожалуйста, не выделывайся. Я не хочу тебя терять».

«Постараюсь, но не обещаю. Ты же меня знаешь. Иногда я просто не могу держать себя в руках. Иногда крышу мне срывает».

«Ривер, и все же будь аккуратнее. Они с тобой не закончили, — советует колдунья, накручивая на указательный палец прядь блестящих волос. Мне бы зарыться в них носом. Мне бы прикоснуться, назвать себя полным дураком и никогда больше не вылезать из-под одеял. Мне бы остаться в этих теплых объятиях, спать, утопая в кошмарах, лишь бы рядом. Охлупень. Проклятый охлупень. Дэви слышит мои мысли, грустно вздыхает, шепчет: — Эй… Ривер, все будет хорошо. Я обещаю. Если не будешь трепать языком. Помни, пожалуйста, что, если тебе его отрежут, мы все это ощутим и спасибо тебе не скажем. У нас есть план. Обещаем, как только ты сойдешь с корабля на сушу, мы тебя выкрадем. Может, не сразу, но постараемся. Долго ты в Кронэдах не пробудешь. Честное слово».