— Можно мне взять это домой?

— Конечно. Я оформила как читательский запрос. На месяц.

Беру папку. Наши пальцы почти соприкасаются. Отодвигаю руку быстрее, чем нужно. Она не замечает. Или делает вид.

— Спасибо. Вы правда потратили много времени.

— Мне было приятно. — Говорит тихо. И я верю ей.

Стою, сжимая папку, и не ухожу.

— Как вы находите такие вещи? В архиве.

Понимает, что вопрос не о картах и не о дневниках. Но не показывает. Просто отвечает.

— Я просто умею искать. Это как собирать пазл. Сначала ничего не понятно, а потом находишь одну деталь, другую, и постепенно складывается картинка. Я люблю, когда картинка складывается.

— Я понимаю.

— Мне пора.

— Да, конечно.

Разворачиваюсь, иду к выходу. У двери останавливаюсь.

— София.

— Да?

— В следующий раз расскажете мне про ту керамику?

Молчание. Оборачиваюсь. Она стоит за стойкой и улыбается. Светло, чуть растерянно.

— Хорошо. Расскажу.

Берусь за дверную ручку.

— Вы придёте ещё?

Оборачиваюсь.

— За книгами, — добавляет быстро и опускает глаза. Краска заливает щёки.

Киваю. Не знаю, что ответить. Не знаю, приду ли. Но знаю, что приду.

Выхожу на улицу. Темно. Фонари горят. Иду домой медленно, папка прижата к груди. В голове её голос. «Мне было приятно». «Вы придёте ещё?»

Дома кладу новую папку на стол — рядом со старой, с картами. Теперь их две. Смотрю на них и не открываю. Сажусь в кресло, смотрю в окно на тёмную улицу. Встаю, иду на кухню, ставлю чайник. Насыпаю кофе. Когда сажусь обратно с чашкой, замечаю, что рука дрожит. Чуть-чуть. Сжимаю пальцы, дрожь проходит. Но возвращается, когда думаю о ней.

Папки лежат на столе. Две. Я ещё не открыл вторую. Но теперь знаю, что открою. Не завтра. Не через неделю. Но открою. А она будет ждать в библиотеке. С керамикой, которую обещала рассказать. Смотрю в окно на тёмную улицу, на фонари, на чужие окна. Внутри странное, непривычное тепло. Оно разрастается, и я не могу его остановить.

Она сказала «мне было приятно». Я верю ей. Но это ничего не меняет. Я всё ещё тот, кто не умеет говорить о себе. Она та, кто умеет слушать. Мы слишком разные. И чем ближе мы становимся, тем отчётливее я это чувствую. Но почему-то это перестало иметь значение.

Ложусь спать. Долго ворочаюсь, смотрю в потолок. В голове она. Её голос. Её «вы придёте ещё?». Не знаю, что ответить. Но знаю, что приду. Потому что если приду снова — стена может не выдержать. А без стены я никто.

Глава 4

После тренировки я остаюсь в зале один. Ребята разошлись, и я слышу, как хлопает входная дверь, как стихают голоса в темноте за окнами. Сначала громкие, потом тише, потом ничего. Только шум дождя за стенами. Осенний дождь — не тот весёлый летний, а тот, который навевает тоску, проникает под кожу и остаётся там надолго. Он барабанит по крыше, по стёклам, по асфальту. Монотонно, уныло.

Потом всё стихает. Дождь кончается. Остаётся только вентиляция — гудит ровно, как старая колыбельная. Лампы под потолком потрескивают. Сижу на скамье у стены, вытянув ноги, смотрю на турники. Свет падает на них жёлтыми полосами, металл блестит в тех местах, где его касались тысячи рук. Мои руки. Руки ребят. Я знаю каждую царапину. Сам их полировал, чинил.

Хороший вечер. Тихий. Люблю такие вечера — когда можно никуда не спешить, просто сидеть и смотреть на пустой зал. Никто не кричит, не просит, не ждёт. Это моё пространство. Здесь я хозяин. Здесь чувствую себя не спокойно, но хотя бы не лишним. Потому что в остальных местах — дома, на улице, в магазине — всегда чувствую себя чужим. Как будто пришёл туда, куда не звали.

Сегодня не хочу домой. Дома тишина другого рода. Та, от которой хочется включить телевизор, чтобы просто слышать чужой голос. Но я не включаю. Сижу в темноте и слушаю, как тикают часы на стене в кабинете. Иногда мне кажется, они тикают громче, чем нужно. Нарочно. Чтобы напомнить: время идёт, а я всё там же.

Дверь скрипит. Оборачиваюсь. В проёме стоит один из парней, уже одетый, с рюкзаком за спиной. Не ушёл с остальными. Я не слышал его шагов — значит, стоял в коридоре, ждал, когда все уйдут. Это на него похоже. Не торопит, не лезет. Но потом задаёт вопросы, от которых хочется спрятаться.

— Павел Андреевич, можно спросить?

— Спрашивай.

Подходит, садится на скамью рядом. Не близко, оставляет пространство, но и не на том расстоянии, которое обычно держат между тренером и учеником. Ближе.

— Я вот думаю, — начинает и замолкает. Смотрит в пол, на свои кроссовки.

— Это опасно.

Поднимает голову, улыбается краем губ, но тут же становится серьёзным.

— После школы что делать. Не знаю.

Ему шестнадцать, в десятом классе, через год выпуск. Хороший спортсмен — способный, упёртый, выкладывается на каждой тренировке. Но звёзд с неба не хватает. В большом спорте будет тяжело. Он и сам это знает.

— Варианты какие?

— Ну… Поступить куда-нибудь. Или пойти работать. Остаться здесь или уехать.

— И что склоняешься?

— Не знаю. Мама говорит, надо учиться. А отец говорит, что учиться сейчас смысла нет, можно и работать. У него своё дело, он зовёт к себе. Но это здесь. А я… — замолкает.

— Что?

— Я иногда думаю уехать. В другой город. Начать с нуля. Здесь всё маленькое. Все друг друга знают. Иногда хочется, чтобы никто тебя не знал.

Молчу. Понимаю. Хорошо знаю. В шестнадцать я тоже хотел начать с нуля. Только не из-за города. Из-за себя. Из-за того, что не мог смотреть на лица людей, которые знали меня до самолёта.

— А родители что говорят про «уехать»?

— Мама говорит, что потеряюсь. Отец говорит, что умные люди уезжают, а возвращаются только дураки.

— И кто из них прав?

Поднимает голову. Смотрит внимательно.

— Не знаю. Может, оба. Просто чувствую, что надо что-то менять. А что — не понимаю.

— Это нормально. В шестнадцать никто не понимает.

— А вы в шестнадцать понимали?

Он ждёт. Я молчу. Смотрю на турники, на фотографии на стене. На своё прошлое, которое всегда здесь.

— Понимал.

— И что хотели?

— Стать археологом.

Поворачивается ко мне. В глазах удивление.

— Археологом? Как в фильмах? С лопатой и кисточкой?

— С лопатой, кисточкой и книгами. И с терпением.

— А почему не стали?

Смотрю на него. Мог бы сказать «сложилось иначе», как говорю всем. Но он не любой другой.

— Мои родители погибли. Когда мне было семнадцать.

Замирает. Сглатывает. Но не отводит взгляд.

— Они летели на самолёте. Я должен был лететь с ними, но остался. Контрольная по истории. Глупость. Мог сдать позже. Но захотелось остаться. Поспать. Побыть одному. Они улетели. И не вернулись.

— После этого я не поехал учиться. Вернулся сюда. Открыл клуб.

— А археология?

— Осталась книгами.

— А вы жалеете?

Вопрос бьёт в то место, которое я прячу ото всех.

— Жалею, — мог бы сказать я. Но не говорю.

— Иди домой. Поздно.

Не двигается. Смотрит на меня. В его взгляде нет обиды — только понимание.

— Павел Андреевич, я просто хочу понять. Если человек выбирает одно, а потом думает о другом — это он ошибся? Или так и надо?

— Не всегда выбор — это «или-или». Иногда это про то, что ты готов взять с собой из прошлого в будущее.

— А если ты ничего не хочешь брать?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Там, где кончается небо

Полная версия