Первый пар

Стихотворения

Александр Шатайло

ISBN 978-5-0051-1704-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Цыганке Неле, предсказавшей мою творческую судьбу, посвящаю

ПЕРВЫЙ ПАР

Я люблю белый стих. Он тело моё и камень с души, искупление и прощение, я синие брючки ношу — и трутся они, как стихи, вместе с кожей снимаю пенку строчек — и бинты широки, как хотите трясите бумагу — там ключи не звенят, кто верлибру товарищ, тот сам же брильянт, по дорожкам пустынным бродят стаи собак, но сияет, как Север, — свободный мой шаг! Рифма — армия. Рифма — лампасы. А я в редьку, а я в редьку больше масла. А я к людям, а я к людям в робе мельника. Я люблю белый стих. Мне большие грибы находить, мне снегом дышать, в русые косы влюбляться. Рифма чудесна. Я обожаю рифму. Рифма — волшебный клубок. Рифмы тёплое лицо поварёнка красит — подаёт к столу мясцо, подаёт салатик. Критик битые бока лихачу рихтует. Дождалась волны доска — серфингист рифмует! Кровеносные сосуды слепых котят — тоже в рифму хотят! Но… попробуйте войти в шкуру чистого листа: ему вовсе не плохо без электрода в руке, без термометра за окном, без солёных бычков на нитке, он свою Афродиту ждёт — должна выйти из моря… Рифма пойдёт по следам. Вскинет штуцер. С веточек рухнет снежная пыль. Так марганцовка баки зальёт воде бестолковой. Так красят белька, уводя от крюка. Белые шубы. Разлагающиеся тела. Я вам другое поведаю, красуясь перед зеркалом, улыбаясь какой-то тайне, но я буду замечен, буду выдан собой, словно видел луну в рубашке ночной, или прямо с утра винца пригубил — и глазами блещу, и язык распустил, то ли Шурик я, то ли Сашка, то ли ничего у меня не болит, — а это белая нарядная рубашка под чёрным свитером творит! Не называйте свободную поэзию прозой. Она у себя дома на просторах листа. Я росинку кипящую света снял с души и на листик спустил — куйте же её, пока горяча! Я коней вам привёл из затерянной жизни своей — так седлайте же их, дорогих! …Река выходит из берегов. Дельфины больше не взрывают корабли. Всё очень просто. Всё объяснимо. Я не хочу рифмовать: четыре столетия в строфе воевать. Рифмы хочу сплошной — чтоб волна на волну, чтоб волна за волной. Я просто хочу рисовать. Просто играть джаз. Но ещё с детства люблю первый морозный пар изо рта — на пороге дома.

ЗАЗВЕНЕЛА ПЕСНЯ ВО МНЕ

Зазвенела песня во мне под счастливую песню неба! …Стройный тополь, грустя о весне, не стряхнёт пушистую негу. Будет бал, будет сказочный бал, вот и котик шагает гусаром… Мне бы с ними поднять бокал, мне бы с божьим чокнуться даром! Я присел, как всегда, у окна. Созерцаю, слежу за игрою. Как младенец, объята луна сонною пеленою. А окошки бегут, бегут, леденцами бегут по фасадам. А на улице дети орут, леденцов им больше не надо. Будет лету и мяч и сачок, но такое ему не приснится: осветился снежком старичок, как вечерней лампадой божница. Это слёзки, пушистенький пшик, измененье всего лишь погоды. А душа, как усталый мужик, пьёт и пьёт на лоне природы. Будем пить его на лету, чистогонное снежное тело. Белизной нарастаю, расту, — набелело во мне, набелело!.. Зазвенел мой песенный ряд под растущую белую стаю. Словно сильный собран отряд и по всем фронтам наступает. Я сейчас уйду от окна. Я к мальчишкам выбегу с клюшкой. Я куплю у бабуси вина или пару бокалов в пивнушке. И любимый Кировский мост мне свой трап загадочно спустит: может смотрит с моста… Христос, может вышел проветриться Пушкин. Я у Блока о вьюге читал, я на Зыкиной видел платочек… Мне бы с ними поднять бокал, очень хочется этого, оч-чень!..

КЛЕТОЧКА

Я человек. Я сильным быть хочу. Как те пятнадцать памятных республик. Я скоро сам, подобно силачу, на сцену выйду и согну железку в бублик. Я человек. Я в глубине души молюсь. Есть Свет, есть Истина, есть Книга. Я с этой книгой не боюсь ни дьявола, ни жизни-мига. Так что же делает меня таким настырным? Откуда выбросы огня, потоп всемирный? Я Человек. Проснуться им хочу. Я бросил собутыльников отчизны. Но на другую тоже я ворчу, чего-то больше надо мне от жизни. Играюсь с глобусом, верчу, — какую надо мне отчизну… Где кости зла. Где корень жизни. Я Человек. Я вечным быть хочу. За то, что я такой капризный, я получаю всё, что я хочу. Я по распределению лечу в далёкий край, мечтающий о жизни. Я на земле. Где хаты — якоря. Где сердце пашет на одной свече моторной. И там, где кладбища раздвинуты края, я снова ленточкой повязан чёрной. Земля как пух, когда сердца нежны… И нас хоронят во вселенной снега и звёзды, коллектив Луны, — бросая горсть сердцевесны, сердцереки, сердцестремленья. Я буду идти в затменье. Как салют будет мой шаг. Личное местоимение имеет прекрасный шанс доказать происхождение и собственную ось. И солнечное затмение, и вселенскую горсть! Мы прощаемся, мы сердечны, мы темны, как атомный крах, — лишь слышны наши скорбные речи и дрожат огоньки в руках… О, прекрасная! О, конечная! Ты — безумие у окна, — я люблю тебя, Звёздная, Млечная, глубина, глубина, глубина… Так и хочется сразу ответа, и всего-то — рвануть за кольцо… Возгорелась хвостом ракета, села курица на яйцо. Спят кометы, как ржавые бомбы, пудрит зорьку лучик-штангист, марсианину ставит пломбу на Bay Parkway хороший дантист. Вот Медведица, вот колечки окружили Сатурн. Я сам Кем-то вселенским замечен, — устремились глаза к глазам. Я глазами сверлю бесконечность… Продолжаю всем сердцем пытать… Мир сокрыт. Запустить в него нечем. Дайте смерти похохотать! Может, с Ней — на памятник свой я накакаю чайкой морской, может в море поплаваю хеком, может всё же проснусь человеком, с этой клеточкой — упрямой такой…

БРОДСКОМУ

Мне в падлу спать, когда сигналит солнцу с блатными номерами ночь. Я побегу за нею марафонцем и вырублюсь на финише — точь-в- в точь. Меня муравушка задавит своей тележкой поутру, меня, горбатого, исправит, когда я глазоньки натру. Дождусь подушки лебединой: — Пора в отлёт! Пора в отлёт! А простыня, которая невинна, поможет труп мой выбросить за борт. …Ход чёрных придаёт томленье. Я сплю, как шахматный король. Но, чувствуя свирепой пешки жженье, я бегаю по полю вдохновенья… И выхожу к своим под дружный вопль. Мне темнота — под интеллект мой. Я даже получал деньгу, бродя по сказочным объектам с повязкой красной «стерегу!». Другой и слышать не желает, другой храпит уже давно. Он видит сон, во сне летает. Бесплатно крутится кино. Он не выдерживает давки: луна, как бюст, плывёт в окно. И звёздочки, как обручалки, летят на цинковое дно. Прилежно спит: ему не важен образ, он на свиданья не ходок с той дивой, чью красу недобро увозит чёрный воронок. Я во Христе. Я помню, кто мой крёстный. Могу и пальцем показать на тот обрыв, где птичьи гнёзда, где хор стрижей взорвётся под закат. Но кто расстреливает ночью Сердца поэтов, как солдат?! Ведь можно и попасть неточно — вдруг выплывет на свет ваш гениальный гад! Избыток звёзд… и недолётов. Но обязательно присутствие Звезды. Ведь ночь — наплыв тяжёлых бегемотов, асфальт, чтоб оставлять следы. Дымятся туфельки надежды. Выравнивается благодать. И даже черные одежды нам могут ясности придать. Я видел день. Его лохматость. Все зубы сосчитал во рту. Чирикала и кукарекала крылатость, горели вишни, бил кнутом пастух. Но почему выглядываешь кошку, как будто в космос запускал? И гладишь старую гармошку, как будто девок не ласкал? Мне интересна ночь.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Первый пар. Стихотворения

Полная версия

Другие книги автора: