Открывая глаза
Александр Сергеевич Припутнев

Мы не можем быть уверены в том, что нам есть ради чего жить, пока мы не будем готовы отдать за это свою жизнь.

ISBN 978-5-4490-9103-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Предисловие

Глупец! Заставил себя поверить. А здесь всё также, как и везде… Третья страна, третья нация, а всё, как и везде. Впервые мне пришло в голову, что занимаюсь не тем! Впервые я жалею о той жизни, которой жил долгие годы! Первый раз мне хочется вернуться в тот день, когда всё началось! В тот день, когда я захотел что-то поменять вокруг себя! Вернуться и вышвырнуть из головы эти бредовые идеи! Ведь здесь всё, как везде!

Наше общество больно. И я боюсь, что моих сил не хватит, чтобы его излечить. Боюсь, что их не хватит даже на то, чтобы открыть людям глаза на болезни и пути их лечения. Неравенство, нищета, рабство, грязь, боль, мука, убийства, война, беззаконие, воровство… Полный набор! Мне все чаще кажется, что людей невозможно вылечить от ужасов, которые дарит им жизнь, как невозможно избавиться от сифилиса, которым тебя заразила рано потерявшая свою женскую красоту проститутка. Мне хватило рассказов моряков, чтобы понять, что я попаду не в лучшие условия, чем те, в которых жил, но я всё-таки поплыл… Мне хватило всего несколько минут, проведенных на берегу, чтобы поверить в слова этих моряков. Но было уже поздно возвращаться!

Сойдя на берег, я чувствую, как рукав моего пиджака дергает какой-то мальчишка и просит пару монет. И я его хочу отогнать, потому что знаю, если дам одному, то тут же подбегут десяток других, и мне не останется ничего, как дать денег и им, но денег у меня не так много, и кому-то ничего не достанется. Всепоглощающее желание помочь этим детям съедает меня изнутри, но я понимаю, что, даже дав каждому из них денег, я ничего не исправлю, скорее всего, я даже временно не сделаю их счастливыми, потому что все деньги у них отберут те, ради кого они пришли ко мне с надеждой в глазах. Я решаю пройти мимо схватившего меня оборванца, но не могу спокойно смотреть, как он тянет ко мне грязные, худые, все в ссадинах руки, поэтому быстро прячу в его руке несколько монет, в надежде, что этот мальчишка купит себе рыбы или кусок хлеба и сможет успокоить свой маленький урчащий желудок. Оглядываясь по сторонам, я скорее ухожу прочь из порта в город, подталкивая свих детей, дожидаюсь повозки, сажусь рядом с ними, и мы уезжаем, и в моем сердце гнусно брезжит откровенно наивная надежда, что в городе много меньше попрошаек и бедняков, что большинство их сосредоточено только в порту. Но моя надежда совсем скоро гаснет в бездне реальности, смеясь надо мной напоследок. Сотни бедолаг, голодных и больных, разочарованных в этом городе и этой стране, бродят по улицам города. Их оборванные рубахи открывают всем грязные детские и взрослые тела: им не на что поменять изношенную одежду. Женщины в старых платьях, с сухими серыми лицами, на которых от безрадостной жизни с молодых лет вылезли глубокие морщины, беззубые, тихо, словно привидения движутся в толпе народа, дыша на прохожих отвратительным запахом, отчего те шарахаются в стороны. Слабые от изнурительной работы мужчины, старики-калеки, босоногие дети – на улицах города можно наблюдать кого угодно, кроме нормальных счастливых людей. Смотря на это средоточие всех бед человеческих, прихожу к мысли, что все они видят меня, и чувствуют, что я хочу им помочь, сделать их жизнь лучше, поэтому их взгляды притягиваются ко мне, застывают на мне, и стоит выйти из повозки, как меня тут же окружит множество нуждающихся и разорвет мое тело на маленькие кусочки, в надежде получить хоть минутное счастье в этой жизни, словно все оно заключено внутри меня. Меня душит это чувство – я понимаю, что так не будет, но уже чувствую себя разорванным на клочья этими людьми, которым так хочется помочь. Я кусаю губы и едва не молюсь Богу, в существование которого не верю, чтобы спокойно доехать до нового дома, где можно будет хоть на немного забыться, спрятаться от действительности. Я пока не в силах её изменить! Как же тяготит эта безысходность… Безысходность… От этого мне всё чаще кажется, что ничего не возможно изменить!

Но с быстротой молнии во мне просыпается то чувство, которому я безмерно благодарен за свое спасение и из-за которого я порой готов застрелить себя, дабы не чувствовать, как разрывается душа и не хватает воздуха от того, что вижу вокруг – чувство борьбы! Оно ни на секунду не покидало меня в жизни, позволяя себе редкие часы отдыха, в которые я становился апатичным и склонным к самоубийству пессимистом, и, вдруг снова проснувшись, резко окунуло меня в русло слепого стремления, сказав, что есть все-таки необходимость в этой бессмысленной борьбе, если уж моя является таковой? Может, мне и не вылечить гангрену, разросшуюся на всё человечество, но если я ничего не буду делать, то зачем же я приплыл сюда?! Зачем тогда я вообще живу?! Ведь оставаясь в стороне от действительности, я заполню свое сердце мерзостью равнодушия, которое будет паразитировать в моем теле всю оставшуюся жизнь, я оскверню свою душу, сделаю её чернее, чем душа самого жестокого тирана, чем мысли и поступки самого отъявленного убийцы.

Нет, я не смогу остановиться. Я решаю, что буду пытаться и тянуться, пока не умру! Неважно, получится или нет, я чувствую, что должен! Может кому-то из тех, кто с надеждой смотрел сегодня на меня, я помогу! Надо попробовать ещё раз! Вся жизнь была потрачена на это!

Часть первая

Глава 1

Сентябрь 1860г.

Сбежав вниз по ступенькам, Гудвин едва не сбил с ног идущего на занятия студента; даже не заметив упрека со стороны парня, Пол поспешил прочь от школы. Ему необходимо было как можно быстрее покинуть это место, чтобы успокоить свою разгневанную душу. Злость переполняла его. Не желающая подчиняться ярость кипела в молодом сердце, отказывающемся повиноваться чужому выбору. Гудвину вдруг опротивела школа. В те минуты было забыто всё положительное, что вот уже несколько месяцев связывало его с этим местом.

Впервые появившись у ступеней огромного, прекрасно сохранившего себя за сорок лет службы людям, здания, Пол Гудвин чувствовал такой огромный душевный подъем, будто свершилось величайшее чудо на свете, хотя для будущего студента учеба в одной из лучших медицинских школ Нью-Йорка, действительно была чудом! Медленно поднимаясь по высоким мраморным ступеням, всегда чистым, словно не знавшим о существовании пыли, и ведущим к огромным входным дверям, парень пристально разглядывал открывшееся ему во всей красе творение человеческих рук. Огромные колонны молочного цвета, державшие фронтон здания, потрясали своими размерами. Белые стены в утренних лучах солнца приобретали слегка оранжевый оттенок, придавая светлым краскам яркость и увеличивая без того огромное сооружение. Казалось, что ничего не помешает медицинской школе ещё сорок лет просуществовать в таком прекрасном виде, служа хранилищем богатых знаний и драгоценным ларцом, открывающим дорогу новым поколениям врачей. Как позже узнал Гудвин, среди студентов даже ходила шутка, что именно из-за привлекательности, из-за статности здания, уровень знаний учащихся в нем был гораздо выше, чем в других школах. Преподаватели, явно задеваемые этими словами, старались игнорировать любые восклицания молодых студентов о красоте школы.

Уже несколько месяцев Пол поднимался по мраморным ступеням, но все реже и реже ощущал тот прилив радости, которая всегда бывает, когда осознаешь, что осуществлены все твои надежды, преодолены все препятствия на пути к цели. Светлое чувство больше не желало появляться в виде счастливого выражения лица, но Гудвин всё ещё носил его в себе, чтобы иногда вспомнить и насладиться первыми приятными моментами, которые сопровождали его в медицинской школе.

Но ни ощущение удовлетворения от воспоминаний, когда Пол точно рассказывал схваченный на лету материал прошлой лекции, ни веселые истории в перерывах между занятиями, ни сияющие улыбками лица девушек, прохаживающих мимо здания школы в утреннее время, не смогли пробить стену негодования, вдруг выросшую в его сердце.

В дверях школы появился высокий худой парень, в очках, с сильно вытянутым лицом, покрытым шрамами от юношеских угрей. Грегг Аткинсон сильно комплексовал по этому поводу, думая, что большинство студентов избегают тесного общения с ним, по причине отталкивающей внешности. Но Грегг забывал, что он был самым большим занудой, и отличался от большинства учеников школы громадными знаниями, что вкупе и служило основной причиной неприятия его среди товарищей. Мозг у Грегга действительно работал отлично, отчего ему, до появления на курсе Пола, пророчили большое будущее все преподаватели. Конечно, Гудвин не мог помешать Аткинсону закончить учебу лучшим студентом, очевидно уступая ему в теории, но никто не мог сравниться с Полом при прохождении практических занятий. Аткинсона раздражала некая потеря уважения среди преподавателей, и он порой очень злился на Пола, хоть открыто боялся в этом признаться даже себе – он был прилично трусоват и нерешителен. Однако, возникавшее иногда в душе Аткинсона чувство негодования не помешало двум студентам, только познакомившись, быстро сдружиться. И хотя между ними не редко возникали споры, в основном из-за их полярных характеров или из-за желания Грегга показать свою состоятельность в обсуждаемой теме, к общему решению молодые люди приходили так же часто. Их долгие диалоги на высоких тонах о той или иной болезни, том или ином способе лечения, ни один раз слышали все сокурсники, многие из которых смотрели на спорящих с нескрываемой завистью. Для Пола эти споры были способом прийти к истине в вопросе, котором он сомневался; Грегг, в свою очередь, чувствовал, что ему приятно внимание со стороны знакомых, часто следящих за разворачивающимися спорами, но не решающихся влезать в разговоры по причине своей безграмотности, поэтому он почти всегда первый находил темы для диалогов, лишь бы привлечь к себе внимание студентов и преподавателей, иногда, к концу разговора забывая, чем он начинался.

– Пол! – Грегг побежал за другом. – Пол, постой! Я не очень люблю бег! А гонюсь за тобой от кабинета профессора!

Гудвин был уже далеко от школы, когда до него долетел голос Аткинсона. Пол сделал вид, что не услышал Грегга, но сзади вновь долетела просьба остановиться, после чего Гудвин сбавил шаг. Он подумал о том, как бы быстрее отделаться от назойливого товарища. Первое, что услышал запыхавшийся Грегг, было:

– Проваливай к черту, видеть тебя не хочу! Хоть бы слово сказал, а то только и делал, что головой кивал! – раздраженный голос Пола заставил нескольких человек, проходящих мимо студентов, в смятении оглянуться.

– Почему ты разозлился? Профессор просто дал нам очередное поручение. Я могу тебя уверить, что мы не первые, кому он дает подобные задания.

– Мне какая разница, как часто это происходит?! Кем надо быть, чтобы!.. Я не собираюсь этого делать! Ты одним своим присутствием напоминаешь мне о словах Хованьского, да так сильно, что хочется вернуться в лабораторию и двинуть ему пару раз! Чего ты хочешь? – чувство злости переполняло молодого человека. Он остановился, внимательно глядя на Аткинсона. Грегг хотел открыть рот, но Пол снова на него обрушился. – Я всё-таки не пойму, как ты мог промолчать? Тебя, лучшего студента на курсе, разве не возмущает это? Я не могу слов найти, чтобы объяснить, как это паршиво, Грегг?

Аткинсон заметно нервничал, постоянно поправляя свои очки. Стараясь показаться невозмутимым, он с трудом успокоил себя и произнес: – Пол, мы же учимся в медицинской школе. Мы будем врачами. И значит должны быть готовы ко всему. Подумай, сколько ты смертей увидишь, сколько крови тебе придётся смывать со своих рук! Я не вижу в поручении профессора ничего страшного. Мы просто поможем ему организовать занятие, а потом вместе будем проводить исследование. Нет, конечно, его слова немного выбили меня из колеи, но я всё обдумал и… – Грегг не закончил, видя, как с каждым его словом лицо Гудвина становилось всё более перекошенным от злости. Он лишь добавил: – Тем более, я слышал, что такие задания получают только те студенты, которые у него в почете.

– А я первый в их списке, – заметил Пол с усмешкой. Наивные слова Аткинсона немного его успокоили – теперь Пол хотел доказать другу, что тот оболванен профессором. Медленно, с чувством полнейшей уверенности в своих словах, Гудвин заговорил: – Он меня терпеть не может… И тебя тоже он терпеть не может… Ты только не видишь этого, поэтому он тобой легко манипулирует! Если кто-то учится лучше его сына, он…

– Пол, пожалуйста, говори потише! – испуганно оглядываясь по сторонам, прервал Пола Грегг, сердце которого бешено заколотилось при мысли, что их разговор может услышать кто-то из студентов и донести на него Хованьскому.

– Он отдаст все свои силы, чтобы сломать этого человека. Он будет его гнобить, оценивать его знания ниже действительных, – немного тише сказал Гудвин. – А всё лишь для того, чтобы его отпрыск не чувствовал себя глупцом, каким он на самом деле является. Ты разве не заметил, что никто на курсе не получает больше лестных слов от преподавателей, чем Сарит.

– Пол, ты немного не прав, – поправив очки, с нотками обиды произнес Грегг. – Тем более, похвала, это не главное в нашей учебе, все решается, в конце концов, знаниями! А у Сарита их не так много, как…

Грегг устыдился закончить фразы, и Пол, будто бы не заметив слов друга, продолжил:

– Сарит такое же отвратительно создание, как и Хованьский, только пока ещё глупое! Две змеи, хитрые и пронырливые. Мне хватило всего пары занятий, чтобы понять это, а ты уже какой год здесь и всё думаешь, что на хорошем счету!

– Ты не прав! – уже более раздраженно произнес Аткинсон. – Профессор всегда давал мне самые важные поручения, он мне доверяет, позволяет работать в лаборатории в выходные. Мы с ним написали несколько статей, большая часть из их них была опубликована в газетах. Разве это не значит…

– Всё, чего ты достигнешь, работая под его началом, он присвоит себе. Ты для него, как немой водовоз, – выкрикнул Пол. – В этих статьях упоминалось твоё имя? А результаты твоей работы под его началом кому больше выгодны, тебе или ему?

Гудвину надоел этот разговор, тем более, что он видел, как слеп был Аткинсон. Пол сошел с дорожки, чтобы дать возможность пройти группе студентов, и устало поглядел на Грегга, пристроившегося рядом. Тот хотел что-то сказать, что не решался. Оба помолчали.

– Я думаю, тебе нужно успокоиться, Пол. Просто подумай, что это…

Но Пол прервал слова друга взмахом руки. Он не хотел больше возвращаться к этому разговору, так как одна только мысль о подобной затее повергала его в шок. Единственной причиной, по которой Гудвин всё ещё не ушел, была вера в то, что к Греггу вернется разум.

– Пол, пойми, такой опыт пойдет нам только на пользу… – сказал, наконец, Грегг, и, снова увидев возмущенный взгляд друга, поправил себя: – Я имею ввиду, опыт исследования, осмотра, который мы будем проводить.

– Первые мною исследуемые люди находились в морге. И я больше всего не понимаю, почему и сейчас нельзя провести практику как обычно все это делали.

– Ты же сам слышал, профессор сказал, что это особый случай, и в морге сейчас нет подходящего экземпляра для обследования.

– Грегг, Грегг, хватит. Я не стану тебя слушать, можешь не распекаться, – не найдя в глазах друга поддержки, Гудвин закончил: – Увидимся завтра, Грегг. Надеюсь, ты одумаешься.

– Пол, я прошу тебя, не отказывайся, – не отступал Аткинсон, схватив друга за локоть. – Хотя бы ради меня, ради нашей дружбы. Для меня очень важно не опуститься в глазах преподавателей, а если я откажусь, это будет значить конец того, к чему я стремился все эти годы обучения здесь. Пожалуйста. Пол, мне без тебя просто не справиться.

Гудвин молчал. Аткинсон продолжил:

– Я знаю, что профессор Хованьский не самый хороший человек, я знаю, что о нём говорят, но я не могу потерять практику в его лаборатории, что непременно произойдет, если я не выполню его поручения. Помоги мне, прошу, это последнее, о чем я попрошу тебя!

– Тогда это последнее, с чем я тебе помогу, – отстраненно произнес Пол, после минутного молчания. – Как долго идти до кладбища?

– Часа полтора, не меньше. И если мы хотим успеть на погребение, то нужно спешить. Так ты согласен?

– Нет… не согласен, – сказал Пол и, не ожидая понимая от Грегга, поспешил прямиком туда, куда бы он меньше всего хотел попасть.

Кладбище Гринвуд не было кладбищем в прямом смысле этого слова. Оно, конечно, служило последним прибежищем для умерших, и похороны были частым делом здесь, но его создатели сделали всё, чтобы огромные зеленые массы деревьев и кустарников, извилистые дорожки, лужайки перед могилами, прудик, небольшие каменные мостики, помогавшие преодолеть узкие ручейки, стали излюбленным местом горожан для прогулок и скрыли прямое назначение этого места. Кладбище казалось скорее парком, в котором часто попадались каменные плиты, теряющиеся под сетью дорожек и ручьев. Чувства Пола смешались; для него чуждо было такое неподдающееся разуму явление, как кладбище-парк. Заходя сюда, не обязательно было кого-то оплакивать и с отрешенным взглядом стоять у могилы умершего. Даже сейчас по тропинкам бродили, смеясь, люди, хотя неподалеку от них проходили чьи-то похороны.

– Успели! Толпа ещё не разошлась! – улыбнувшись, слегка восторженно произнес Грегг. – Теперь не придется самим искать могилу по всему кладбищу.

Двое студентов направились к месту захоронения, где собралось достаточно много народа. Пока они подходили, Пол заметил, на каком красивом участке хоронили неизвестного человека. Могила находилась перед невысоким, но крутым склоном, полностью поросшим ровной зеленой травой, и словно могучая стена, возвышавшимся на заднем фоне могилы. Пышный кустарник, окружал место захоронения с трех сторон, отчего показался Полу своеобразным забором, который готовился украшать могилу и защищать её от ветров. Это место было словно специально подготовлено для лежащего в гробу, что немало удивило Гудвина; чтобы хоть как-то ответить себе на вопрос, зачем нужно было высаживать эти кусты, он оглянулся по сторонам, и только тогда заметил, что подобные насаждения росли вдоль всего пригорка, и кое-где уже возвышались надгробия, другие места ещё пустовали.

– Здесь все так необычно сделано… Мы на похороны к президенту пришли? – спросил скорее самого себя, чем Аткинсона Пол. Молодые люди стали пробираться в толпу народа, схватывая обрывки разговоров об упокоившим свою душу человеке.

– Я никогда не могла представить, что такое может случиться с Виктором, – послышались слова пожилой женщины, вытирающей платком влажные от слез глаза. Мужчина, стоявший рядом, тяжело произнес:

– Согласен с вами! Мистер Лонгман был не из тех, кто бы мог напиться до беспамятства и покончить с собой.

Студенты подошли так близко, что смогли разглядеть, на какую глубину опущен гроб, Пол даже заметил, что крышка гроба, вырезанная в виде тела человека, держащего в руках карандаш с блокнотом, двумя мощными замками была прикреплена к ящику, в котором лежал покойный. Мысленно выругавшись, Гудвин продолжил рассматривать место погребения.

– Два замка; нам придется попотеть, – у самого уха Пола прошептал Грегг, тоже внимательно наблюдавший за происходящим. – Хорошо ещё, что могила находиться не в центре парка, не то бы мы даже в две ночи не отыскали её.

– Расскажи об этом погромче, я думаю, тебя поддержат те, кто хочет побыстрее отсюда уйти.

Грегг понял упрек друга и замолчал, прислушиваясь к голосам людей, стоявших позади них.

– Бедняжка, она же совсем убита горем, – грустно произнесла какая-то женщина.

– Ещё бы… насколько я знаю, она была единственным близким родственником Виктора, племянница или внучка, я не помню точно. Кэтрин, может быть, пойдем отсюда, посмотри на себя, ты совсем бледная!

– Нет… нет, дорогой, всё хорошо, давай дождемся конца молитвы, а потом пойдем, вместе… – не дослушав слова женщины, Гудвин стал искать глазами девушку, о которой говорили. Она стояла напротив него, вся в черном, сложив руки на груди и едва слышно плача. Приятная внешность молодой девушки сейчас была скрыта горем, надолго посетившим её. Несомненно, это она была близкой родственницей умершего. Её бледное осунувшееся лицо отчетливо говорило, как много страданий перенесла девушка в последнее время. Слезы капали из её глаз, тонкая полоска бледных губ всё время подрагивала. Было видно, как в тщетных попытках девушка пытается скрыть свою боль, как старается держать себя в руках и не плакать, но ей было очень тяжело это делать. Полу на секунду пришло в голову, что создатели этого кладбища никогда никого не теряли, иначе бы поняли всю бессмысленность идеи сделать из обители страданий уголок для прогулок и отдыха. Ещё раз посмотрев на девушку, которой удалось немного успокоиться, слушая молитву пастора, Гудвин стал пробираться сквозь толпу провожающих, подальше от слез и праведных речей. Ему вдруг отчетливо вспомнились похороны матери, прошедшие несколько месяцев назад, слезы сестры, которая ещё три недели не могла прийти в себя после потери, и молчаливое отстраненное выражение лица их отца, потерявшего часть себя.

– Я не могу этого сделать! – с болью в голосе произнес Пол, отведя Грегга в сторону от собравшейся толпы. – Это низко. Ты видел ту девчонку? Она же не простит мне этого! Я не могу сделать ей ещё больнее! Я очень хорошо её понимаю! Нет! Не могу!

Кто-то из края толпы тревожно и с упреком посмотрел на нарушителей тишины, которая могла законно прерываться лишь шарканьем лопат о влажную землю и слезами утраты. Уверенно взглянув на друга, Грегг, тихо запротестовал: – Ты что, Пол! Подумаешь, девчонка! Ей завтра же станет всё равно на своего… кто он ей там! А он… он сможет послужить нам!

Пол немного помолчал, затем сказал с досадой:

– Ты не хочешь понять, Грегг! Поставь себя на её место и представь, чтобы чувствовал ты, если бы могилу твоего отца или матери раскопали бы сразу после погребения. Да не важно, пусть хоть через год. Да когда угодно! Чтобы ты чувствовал?

– Пол, пожалуйста, говори тише! Мы уже сделали половину работы. Дело за малым! Нам теперь нужно определиться, с какой стороны забраться на кладбище, договориться о встрече и, считай, дело сделано! Ты видел, что у входа постоянно трутся рабочие, они делают ворота, и я полагаю, ночью эти ворота охраняет сторож. Так что заходить нам лучше подальше от тех мест.

Гудвин ничего не ответил; взглянув издали ещё раз на девушку, закрывшую лицо руками и громко заплакавшую по окончании погребения, он обреченно покачал головой и зашагал прочь от места похорон, чтобы не видеть больше этих ужасных мук и не чувствовать все усиливающихся угрызений совести.

– Я считаю, лучше всего перебраться через… – оборвал себя Грегг, когда они поравнялись с пожилой парой, неспешно шагавшей по парку и, лишь когда дорожка свернула и они оказались одни, продолжил: – Наверное, присматривают себе место.

По раздражительному взгляду Гудвина, Грегг понял, что это была очень неудачная шутка.

– Я… я просто хотел сказать, что считаю, нужно перебираться через забор, в месте, ближе всего расположенном от могилы, – оправдываясь, стал объяснять свой план Грегг.

– Вижу, прогулка по кладбищу вдохновляет тебя на банальные идеи!? – грубо заметил Гудвин. Энтузиазм Грегга как рукой сняло.

– Нет, в общем… – нерешительно ответил тот. – У тебя есть другое предложение?

– Нет, но давай всё же обойдем кладбище и посмотрим, что к чему.

Обогнув по периметру кладбище, студенты остановились примерно там, где хотел перебираться Аткинсон. Расстояние от могилы до заборчика, высотой чуть больше метра, оказалось гораздо больше, чем предполагали студенты. Но Грегга, казалось, это нисколько не беспокоило; он спокойно и не спеша разглядывал улицу, лежащую через дорогу от кладбища, запоминая ориентиры, чтобы ночью не заблудиться. Пол же отстраненно смотрел на друга, не замечая того, что тот делает. Гудвин никогда не страдал от отсутствия силы духа или терпения, но он не мог заставить себя думать о предстоящей ночной работе, так как знал, что тогда его никто не сможет заставить сделать то, о чем его так уговаривал Аткинсон. Закончив осмотр ограждения, запомнив место, которое ночью должно оказаться входом на кладбище и, договорившись об инструментах (Грегг должен был принести их из школы, где собирался пробыть до позднего вечера), молодые люди сухо попрощались. Остаток для Пол провел в жутких терзаниях.

Вечер выдался спокойный, безветренный. Солнце уже зашло, чем обрадовало большинство влюбленных парочек, ищущих уединения в вечерней мгле. Остальных же людей становилось всё меньше; рабочие, трудившиеся над воротами кладбища, убирали свой инструмент и, в очередной раз, посмотрев на своё детище, шли отдыхать, зная, что завтра у них будет много работы. Люди, деревья, дороги – всё приобретало один и тот же цвет. Всех накрывала завеса ночи. Во многих окнах ближайших к кладбищу домов загорались свечи или керосиновые лампы. Их не хватало, чтобы осветить хотя бы несколько метров вокруг дома, не говоря уже о дороге и улице, на которой в ту пору ещё не были установлены газовые фонари.