Марсов спокойно, останавливая Басова:

— Это понятно, заврались. Но бабы в основном. Чуть Клеопатру освоят, не подойди, так и помрут Клеопатрой. Здесь совсем тонкая… в смысле в голове.

Басов горячо:

— Плохо, плохо говоришь! Всех в мешок! Лицедеи! Шесток какой-то! Что шесток? Где он? Марсов! Где шесток? А, тоже не в курсе?! А на Меценатов плевал, они теперь за автографом лезут, а не мы в приёмные. Артист важен! Я столько дешевок сыграл, но как! Рыдали на плече авторы, себя не узнавали. Тебе не дали народного, психуешь.

Сомов устало машет рукой:

— Сошкина два раза оттирали, слышал.

Марсов:

— Ой, ладно. Он даже смеялся, говорил: «За меня касса голосует!», — задумчиво: — И не пил вот, хм…

Сомов:

— Аверкиев уверял, что он пьесу писал, горячо так писал, ночами, похудел. Аверкий в соседях жил, читал ему, до слёз.

Марсов:

— Это тот, которому Старик жилье в Крыму выбил? Говоришь, добро не делал!

Сомов хмуро:

— Я и сейчас удивляюсь.

Матильда, бледнея:

— Паша, дай воды, духота…

Марсов, подав стакан:

— Ну, по мне — сквозняк, вон штора…

Сомов:

— Штора…

Басов, все еще сердито:

— А вот Старик написал! И какую! Сам же там лесника играл! Артист написал!

Сомов:

— Да, не сходится ни пьеса, ни Аверкий, все не его, да и материал откуда? Лес, посёлок, девичья любовь, рыбалка там…

Басов:

— Зависть… сыграть, да, а вещь построить! Четыре сезона! И твой Саныч в ней хорош! Молодцом, объективно.

Матильда отходит к Зое, шепчутся.

Сомов:

— Драма добрая, люди хорошие, нет, не он!

Марсов:

— Купил, может. Расслоение сейчас, талант сидит в Кержаче каком-нибудь, бедствует. Письмо авторитету: продаю самое дорогое за двадцать пятьсот, отказные у нотариуса. У Ланолинской модистка кинулась сценарии лепить, вроде «Одеть богему», но в основном раздевает — материалу накоплено ого-го! Ну, и шантажирует помаленьку. Бросила мелки с сантиметром, и у Ланолинской уже дачу торгует! Я ей сказал: убьют тебя герои твои. Смеется. Коньяк разбавили, злодеи!

Басов:

— А чего двадцать пятьсот?

Марсов пожимает плечами:

— Всплыло. Часы покупал эти вот, двадцать пятьсот.

Сомов:

— Ведь он ни глагола, ни статейки более не обронил. Это — другая рука. Горячая, жизнь любит и знает.

Басов:

— Без пяти уже… Часы уже рычать начали.

Сомова передернуло, идет к часам. Доктор бежит почти, рядом Зоя:

— Зоенька, не ошибись! Мне бы нужно… да министр на проводе, — убегает.

Сомов:

— А ведь Старик не был на похоронах Сошкина?

Марсов:

— Странно, конечно, а ведь почти дружили. Гримерку-то его занял. Историческая! Титаны сцены! Но поехал сразу домохозяйку предупредить, там распорядиться, потом по властям. Он хорошо помог. Не пошёл, думаю, из-за Аверкия. Когда прощались, громко они препирались у входа. Мимо проходил, слышал. Аверкий ему: не обеднеешь, змей! Ну, старикан обидчив, и ушёл сразу.

Бьют часы, гаснет свет.

Действие четвертое

Трое в креслах. Марсов встает и уходит.

Басов:

— Я боюсь к Старику идти. Загляни, Вань?

Сомов:

— Да ну тебя! Программа «Время» прошла, и помер если, стране некому объявить. Бабы вернутся с больницы, тогда… Они знают, и мертвых не боятся. Хлопочут: обмыть там… У Толстого есть где-то… да, мы трусоваты: «Вы, мужики, как дети!». Наверное…

Как мыслишь? Хлебнула яду Зоя? Или все Вера выбила? Да кто свет погасил? Сплелось!

Басов зябко поводит плечами:

— Быстро все. Тень шуршит где-то рядом, Вера кричит, Матильда лежит, прям финал, и темнота, как занавес.

Сомов:

— Вроде, ходит в спальне…

Басов напряженно:

— Ты как к шторе прицепился, так и пугаешь себя, теперь меня. Чем доктор Старика-то пользовал, что Зоя, отравиться решила? Кстати, зачем?

Сомов мрачно:

— Теория у меня давно зреет, Андрей. Криминальная такая теорийка. Ты был в гримерке его? — кивает на спальню. — Меня, когда залило, перебросили к Старику, он в Нью-Йорке мастер-классы давал. Приехал, чуть весь театр не уволил! Меня полгода видеть не мог, шипел все. Чуть я к Бокину не ушёл.

Басов:

— Шарлатан!

Сомов мрачно:

— Да нет! Ищет гениальность в себе. Они, режиссеры, приболевшие поболе нас, игрунов. Переставляют пешки на сцене, тоже наполеоны. Тоже дети. Ищут черную кошку гениальности. А ее нет в постановщиках, нет в игрунах. Все мы — комментаторы авторов. Это, если повезет. Гений — всегда творец, и только творец. Он — дерево, самовыросшее, живородящее, стоит в золотых плодах… А мы бегаем. Собираем, подрезаем, а то и выкорчевываем. Стыдоба. На даче сад у меня будет!

Басов:

— Вишневый? Ты как вышел из гримерки, пути не видно. Давай ближе.

Заходит Марсов с коньяком.

Сомов:

— Эх, вовремя!

Басов:

— А сыр?

Марсов достает сырки и шоколадки.

Басов:

— Бабская закусь, — разливает. — Иван о криминале толкует, на гримерке Старика споткнулся.

Марсов:

— Я был не раз. Душно и с духами тяжкими, все стены в жильцах бывших. Старик запирал сам, но ключик был у меня, в буфете нашёл. Опа! Подошел. Но гешефт свой был, экскурсы тайно устраивал для театралов, особо заболевших. Так головы у многих кружились от одних портретов. До слёз! Хорошо платили. А если за столиком фото…

Сомов:

— А ведь Он убил бы тебя!

Марсов спокойно:

— Убил бы.

Сомов:

— Сошкин висел? Портрет?

Марсов:

— Не заме… ой, нет его!

Сомов:

— А должен, должен висеть!

Басов:

— Что ты сказать не решаешься? На вот, опрокинь и поделись.

Марсов:

— Я давно вижу: все хмуришься на Старика, чего-то подводишь, стреляй уж. Сегодня ничему не удивлюсь. В кафе вон второй флакон Дагестана в подарок дали. Тысячный ночной выпивоха я. Ничего не выигрывал никогда! — читает: — «Багратион». Богатыри — не мы! Ослабели. Но герой на бутылке коробит. Извини, генерал!

Наливает.

Сомов, решившись, встает. Пройдя комнату, садится:

— Думаю, Сошкин убит. Старик мог убить и хотел убить. И убил.

Марсов печально смотрит:

— Надо бросать, Ванечка!

Басов, не поднимая головы:

— Кофе?

Сомов кивает:

— Потом к нему. Знал, где Иван Евграфович рукопись держал. Думаю, читал. Взял рукопись, и помог. Помог.

Басов:

— Там ему, Сошкину, на гастролях в Европах графиня, из наших, часы подарила. Растрогалась, фабержевские. Искали. С концом. Коли Старик-то взял, жаден был.

Марсов ошеломленно:

— Если для моего розыгрыша, завязывайте. Он, может, сейчас отходит. Розыгрыши у них, да серьёзно так, фуф!

Сомов:

— Чацкого дали Сошкину, Старика оттёрли, на репетициях мест не было, народный точно его, старая гвардия млела. Ржевская об ордене толковала, он же о театре на родине мечтал. Ну, чтобы создать, построить, руководить и жить, жить у Себя. Мечта! Легко нёс талант свой, хотел до родины донести.

Марсов:

— Да, да. Ржевская точно вспомнила, часто повторял: в столице, мол, взял школу, загрузился, чем мог, надо и родине долг отдать. Стоп! Стоп! А вы не шутите!!!

Басов смотрит в себя:

— Пили с ветеранами в «Славянском», я с краюшку на подхвате, заказ там поторопить… «автографов» оттереть. Сошкин всегда символично рюмку столичной за весь вечер. Слышу, старик горячится. Встал, лицо свекольное, И Евграфычу чуть не криком: не пинай профессию! Какая Греция?! Кто это слышал? Слёзы — значит, дошел до точки искренности. А ты…

Ну, усадили, пьют. Потом Ягодов старший пояснил: формула у древних греков была, ну, понятия Театра древнего: если слёзы у героя натуральные, забросать камнями. Вроде непрофессионально, — усмехается. — Старик-то наш не то, что слёзы, он в «Лире» рыдал, там министр в ложе, говорят, сразу в госпремию его. Шкоду взял. Этот может. Памятлив.

Сомов:

— Про слёзы читал у него…

Марсов:

— У кого?

Сомов нехотя:

— Иван Евграфович писал в письмах, о рыбалке тоже.

Басов:

— Какая еще рыбалка? Где ты письма достал? Марсов! Ты всю свою подарочную выдул?

Марсов меланхолично:

— А толку? Ни в одном глазу с вашими криминалами. Глаз дергается. Интриги — одно, на то и театр. Наигрались в злодеев. Но убить? Не преступил бы. И что за письма, а?

Сомов:

— Я, когда с Бокиным не сговорился, пошёл в «Купеческий».

Марсов кивает:

— Знаю, уха хороша.

Басов:

— Не перебивай, ухоед!

Сомов:

— Сижу, графинчик… Подходит Стоцкий. «Садись, хмур чего?». А он: «Если Бокин возьмет тебя, и меня притяни. Сил нет! За доску бронзовую голосовали, Сошкину. Старик всех нагнул, мол, и так рядами висят, и не народный, и почти ушёл в свою Сибирь. Многих обидел».

Тут серьёзно меня вдарило, конечно, и свое жгло. Ржевская адресок дала пенат Евграфыча. Приехал. Как родного встречали, отогрелся, чуть не женили. Не вру. Писал Сошкин тётке своей, от нее полчердака тряпья. Но письма любовно в коробке. Набор «Красная Москва» от него же. Ночь читал, в поезде перечитывал. Вот сердце. И рыбак, как я. И обороты такие, свои. Щёлкнуло! Знакомое в строчках. Я к пьеске Старика — он!

Марсов:

— Кто? Помедли, как телеграф!

Басов:

— Это уже — улика. Письма где?

Сомов:

— Отдал, редактирует, — смущенно. — Поклонница, человек журнальный, говорит: материал хорош.

Марсов:

— Да кто он-то? Кто — улика?

Тихо заходит Старик. Полу халат с кистями, мягкие домашние брюки, белая рубашка. Лицо сухое, усики тёмные, парик почти натурален. Старик держится прямо. В руке пистолет. Садится к столику напротив всех.

Старик Сомову:

— Знал, что копаешь. О письмах предполагал, руки не дошли. Думал: коньяк да дача не отпустят. Знать, не одному мне за оградку. Или после финала в крематорий бросят? Устал, хотел тихо порешить себя. Не дал, уцепился Сомов. Проглотить решил. Ну, значит, вместе. Тихо сидим. Буду думать.

Сомов:

— Зою ты послал с ядом?

Старик морщится:

— Сама, дура, надумала. Для себя готовил. Знала, где стоит, все уговаривала. Трясёт от излияний, чудится один театр! Везде! Сны! Были сны, а теперь — ряды, кресла. Сейчас сам с револьвером. Убить тебя хочу. Дожил.

Сомов:

— Не впервой. У меня компания хорошая — Сошкин. Или еще кого-то в антракт вечный отправил?

Старик:

— В маньяки меня норовишь. Прыток. Сошкин… Сошкин — принцип, — Марсову и Басову: — К буфету подвинулись, — Басову: — Не бледней, вы останетесь… играть.

Басов зло:

— Это от волнения, всегда у меня.

Старик:

Точно. Ты когда деньги пересчитывал, всегда бледнел, хе-хе, — Марсову: — Там вторая дверца над тобой, достань Наполеона, и мне плесни.

Марсов хлопочет, наливает всем, вид ошеломленный и вопросительный, смотрит на Сомова.

Старик, пригубив, серьёзно Сомову:

— Сошкин… Этот колхозник, — Сомов дёргается. — Колхозник, колхозник! Полез, как бык, к алтарю полез. Теоретик! Ты, пока в сыщики не кинулся, был Нашим. Сомов, Сомов! Ты всегда был в нашем строю, ты вырос в столичного артиста! Мы приняли тебя, у нас ты. К Бокину ли, даже к Грайкину уйди, а все белкой в общем колесе. Говорят: корпоративный дух, цех! Профсоюза не хватает. Нет, брат Иван! Мы поглубже, мы из тех корней, по которым кровушка московская бежит издревле.

Узел жизни — Театр! Клуб великий. Вот Английский клуб был. Решали много, серьёзно промеж картами и биллиардом. Тоже узел. Мы — притяжение, роскошь чувств, флирта, романов великих людей, скала культуры! Да сотни пьес не зажглись бы, когда б авторы не пьянели в театрах. Сомов! Ноблес! Положение обязывало быть настоящим. Мы многое можем и всегда могли. В кремле Жители менялись! Но все шли к нам: премьеры, короли… Ложи царские.

Спроси понаехавших, что вцепились в столицу? «Ну, тут театры», — все скажут. Сами раз в десять лет, когда родня тюменская в гостях, билеты купят. Властям кланяемся, есть такое, поклон все любят. Да, пожалуйста, артист спиною гибок, от Мольера и королей пошло. Любезнейшая публика! — кривляется. — Она и прославит нас, и к нам же за автографами, с поклоном. Колесо, Сомов! У властей вечеринка — где Марсов, где Сомов? Скажешь, не ходил? Мольеры ходили и нам завещали.

Сомов:

— Мольер — писатель, мы — его роли, и ты — его роль.

Старик:

— Врешь! Он — Артист! Он сам — театр! Артист с даром писания. Иначе его и не прочтешь правильно. Тем и велик, что писал, уже видя каждого в ролях. Вот это и есть великие пьесы. Все остальное — литература, пусть гениальная, но не наша, не театральная.

Сомов иронично:

— «Годунов», например.

Старик, горячась:

— И «Годунов», да. И «Годунов»!! Не умаляю. Но тут форма для шедевра взята сценическая. Ее и читать можно с восторгом. Но восторг общий, словесный. Строчка сама горит!

А есть наши, родовые! Островский один, а Чехов? Жил среди нас. Для нас жили, писали. Ценили.

Сошкин! Я на юбилее Ягодова речь говорил. Великий артист сам является соавтором: раскрывает, обостряет. Хорошая была речь. Ягодов прослезился. Мастодонт, а заплакал. Там и я тоже… Искренним был, нашу, Сомов, профессию возвышал! А когда по столикам расползлись, Сошкин и ляпни нам, нам в лицо. Мол, надо честь и место знать актерству, о нас то есть. Сила в слове, толковал. Артисту к автору жаться и не затенять. Видите ли, можем идею испортить, а то и подменить. Чеховым тыкал: комедию написал, а корифеи — в драму… и пошёл: «В тогах шагнули в город, гордецы, сцена выше кресел, куражитесь, букетов с перстнями ждете, но чтоб без помидоров! Острил. Говорил: галерка выше вас. Счастье — когда есть, кого любить, а вы все обожания требуете от народа. Сами его знать не хотите».

Демагог. Для кого из кожи выпрыгиваем? Вам, говорит, экран вечность подарил, вот и пузыритесь. Нажал кнопку, хлоп! Пошла опять гениальность. Его прямо трясло от «гениальности». Но так и говорят: «золотой фонд»! А? Что? Повыбрасывать все пластинки с Карузо, Собиновым? Куда он вел? Болен, да, болен! А нас осмеивал: «Служите в театре! В окопах отстреливаетесь. Чужое подняли, уже убитое. Ушла империя, и служба с ней ушла. Работайте, и с шестка не свалитесь».

Марсов:

— Шесток таинственный… — пьет.

Басов:

— Не Сошкин трясся, тебя трясло. Зависть трясла. Пока Евграфыч играл, тебе вату подкладывали — худел. А как спровадил мэтра, пополнел, хоть в Фальстафы. — Сомову: — Это перед тобой монологи оправдательные! Ружье еще бы вынес!

Марсов меланхолично:

— Чеховское?

Старик грозно:

— Молчать, остроумец! Вероника умолила тебя не трогать. Играл бы трактористов на Брянщине своей!

Марсов тихо:

— Мы пскопские…

Старик презрительно машет на него, и к Сомову:

— Тебя, умник, после скандала в кабаке лично из черного списка вычеркнул, поручился перед комитетом.

Сомов:

— О! Слышал, да не верилось. Есть, говорят, судилище тайное, людей, как карты перебирают, и отбрасывают, тоже, как бумажки. Не удивлен, что и вы там. Рука не устала пистолетик держать? Не убегу, интересно.

Старик, успокаиваясь, дирижирует пистолетом. Басов не сводит глаз, усмехается.

Старик:

— «Интересно»! Сомов ты Сомов, глупый Сомов. Тебя великое к груди прижало, не оценил. Интересно ему. Пойми, Иван: тексты — дело библиотечное, для немногих. Себе не ври — кто хоть с книгой? Ладно — купил. Пусть — прочёл… Но понять, Ваня, не всем дается. Мы и есть — переводчики на зрительский язык. Человек — зритель, не читатель. Ковыряйся в буквах. Философий напустят, умничать любят. Затуманят человека, а он хороший, он уставший, Вань, а то и совсем с высшим образованием, как я, например, или вон они, — машет пистолетом на Басова, тот следит за рукой, — а понять красоты хочется, но попроще. Проводник к красоте нужен, Ваня, авторитетный, заслуженный, чтоб зритель поверил.

Сомов:

— Как ты?!

Старик:

— Как мы! Сошкин… Сошкин многих заразить бы мог. Там зритель, и он — народ. Народ и судья. Артиста судить будет Сомов!!! Зритель за своего парня Артиста держать будет. С усмешкой смотрит на шутов!

Сомов:

— Мы от них — как Дарвин от обезьян. Других предков и нет. А вам, после народного, хоть ключ на зад вешай!

Марсов:

— «Ключи на заду» … все умничают!

Старик:

— О! Слышал! Переводить им, пояснять про камергеров. И — да! Из героев, из площадных. Но вышли, вырвались, и теперь свою дворянство у нас. Зря насмешничаешь, своё. Ты портрет Демидова помнишь? Среди горшков цветочных Рюрикович стоит. В третьем-то, внучатом поколении из холстинки, в сараях смеялись над бродячими шутами. С ними и поднялись. В таких же портретах висим теперь!

Сомов:

— В бронзе хочешь повиснуть на стене? На место Сошкина? И по смерти раздавить норовишь? Огорчу: скульптор Хлебников, которому поторопились аванс дать, Ивана Евграфыча не переплавил. Стоит бюст, смотрит на меня, когда навещал днями раньше. А тебе теперь стенка театральная не светит, Ваше Сиятельство, или как вас — Князь Театральный??

Старик убеждающе:

— Не ёрничай, это все в сараях осталось. Ты посмотри на этих победителей советской власти: первым делом кошелек, а потом как на титулы кинулись, толстуху эту выписали полу Романову, устала грамоты баронские им писать. И все, все! Уже ты и министр, и генерал, главразведчик — мало! Хочу быть царицей морскою! Чуют, где мундир настоящий, с веков. Новодел и хорош, да запах не тот. Поближе к вечности захотели. Нет дворянина у фамилии, хоть купец. Нет его — хоть в казаки или в татары, лучше в киргизы, они там все чингизхановсих кровей. И нам свое нужно, Сомов. В артисты пошёл, столица дала добро. Пиши отказную от своей Челябинской деревни.

Сомов:

— С Курганской я, Ваша милость, двести лет стоит.

Басов:

— А я на трёхсотлетие был у своих, там бревна чёрные уже, а греют, и крепкие.

Старик:

— Зря тянул вас, колхозники!

Басов встает, потягивается:

— Ну, финал! Больно вы, князь, легко пистолетом машете. Антураж, фальшивка. Вспомнил: на столике видел палехском.

Заходят Вера с Матильдой, обе вскрикивают. Старик роняет оружие, хватается за сердце, падает. Марсов с Басовым усаживают его в кресло. Вера вбегает с таблеткой. Матильда опирается на буфет.

Действие пятое

Все молча сидят. Сомов держит руку Веры. Марсов грызет ногти. Басов со стаканом возле Матильды. Появляется доктор:

— Всё, едут. Через полчаса заберут.

Матильда валится на Басова. Доктор отдает конверт Вере. Та, отшатнувшись, кивает Сомову.

Доктор:

— Шкатулка в головах, я не трогал.

Сомов Марсову:

— Принеси.

Марсов вздыхает, приносит шкатулку:

— Я там лицо прикрыл накидушкой со столика. Он с языком прикушенным, жутковато.

Матильда стонет, Вера кусает губы.

Сомов сердито, всем:

— Нам до чужих бы разобраться, да подумать, что из дома не выносить. Вере с этим жить, да и мы увязли. Договориться сильно нужно! Значит, тромб, доктор? — тот кивает, с Марсовым пьют. — Ну-с, главное — без криминала. О Сошкине я молчу. — смотрит на Веру, та кивает сквозь слёзы. — Паша, дай ножик, тот, у сыра.

Разрезает конверт:

— Почерк, хоть на выставку, бумага, как шёлк. Князья… — Вере: — все, все, не буду.

Достает очки.

Басов:

— Да, ну!

Театральные диалоги

Полная версия

Другие книги автора: